Вечер тянулся мучительно. Речи о величии Леонида Аркадьевича звучали фальшиво на фоне витающего в воздухе скандала. Гости начали расходиться, оставляя за собой шлейф невысказанных вопросов и сочувствующих взглядов. Наконец, последняя машина скрылась за воротами.
В доме воцарилась гробовая тишина. Бориславские собрались в опустевшей гостиной. Вера Петровна сидела в своем кресле, словно высеченная из камня. Кирилл нервно прохаживался из угла в угол, Андрей допивал свой коньяк, Ольга тихо плакала в углу дивана, а Марина убирала последние бокалы.
— Он все еще там, — тихо произнес Кирилл, остановившись у окна, — этот парень, которого мы встретили на кладбище – он стоит у ворот, наблюдает.
Вера Петровна не шелохнулась:
— Пусть наблюдает. Он ничего не добьется. Завтра ты поговоришь с юристом, Кирилл. О клевете. О защите репутации отца и клиники.
— Мама, — голос Андрея был хриплым, но настойчивым. Старший сын Бориславской поставил пустой бокал со стуком, — а если он не клеветник? Если у него есть неопровержимые доказательства? Может быть, стоит поговорить? Хотя бы узнать что да как.
— Нет! — голос Веры Петровны прозвучал, как хлыст. Она встала, и казалось, комната стала холоднее, — никаких разговоров! Никаких “узнать”! Этот разговор закончен. Навсегда!!! — мать повысила голос, практически, до крика. Ее взгляд обжег каждого: Андрея, Кирилла, Ольгу, — вы — Бориславские. Ваш долг — хранить имя и честь семьи, а не копаться в грязных сплетнях. Идите спать!Сейчас же, спать.
Вера Петровна повернулась и вышла из гостиной, ее шаги гулко отдавались в тишине огромного дома. Уход хозяйки дома оставил после себя вакуум и чувство леденящего страха.
Кирилл тяжело вздохнул, бросив последний взгляд в окно на темный силуэт Никиты.
— Она права, Андрей. Скандал нам не нужен. Лучший способ — игнор. Он уйдет, — Кирилл старался казаться безучастным, но в его голосе не было уверенности.
Андрей ничего не ответил. Он смотрел на дверь, куда ушла мать, с каким-то странным, затаенным выражением. Потом молча побрел к лестнице, пошатываясь. Ольга, всхлипнув, побежала за ним, словно боясь остаться одна.
В гостиной остались лишь тишина и Марина. Тиканье старинных часов на камине звучало оглушительно громко. Девушка подошла к окну, к которому не решалась подойти пока родственники были в комнате, и выглянула. Никита все еще стоял там, внизу, у ворот. Маленький, упрямый силуэт против огромного, холодного дома на холме. Марина погасила свет в гостиной, оставаясь в темноте у окна, наблюдая.
— Хранить честь семьи, — пронеслось в ее голове. Но что это за честь, если она построена на страхе и запрете задавать вопросы? Что скрывает бабушка с таким остервенением? И почему тетя Ольга выглядит так, будто боится собственной тени?
Внучка госпожи Бориславской хотела понять, разобраться. Ей это было нужно, но не ради любопытства, а ради отца, который спивается от безысходности; ради тети Ольги, которая тает на глазах; ради себя.
Марина вспомнила бабушкины слова о “грязных сплетнях”, но сплетни — это одно, а документы, письма, фотографии? Если они есть у Никиты, или, может, они есть где-то здесь — в этом доме, полном секретов?
Ее взгляд упал на дверь кабинета деда — на ту самую дверь, куда доступ был всегда строго ограничен; дверь, за которой Леонид Аркадьевич вершил свои дела; дверь, которая сейчас была приоткрыта?! Или, показалось? Марина прищурилась. Нет, щель была. Наверное, бабушка, выходя, не до конца прикрыла ее в волнении. Сердце Марины билось в груди, как птица, стремящаяся вырваться на волю. Кабинет деда — сердцевина лабиринта. Там могли быть и ответы, и новые вопросы.
Девушка оглянулась. Дом был тих. Сверху доносились приглушенные шаги — бабушка у себя в спальне мерила комнату шагами. Дядя Кирилл, наверное, уже в своей комнате. Отец и тетя Оля — наверху.
Марина задержала дыхание. Это был шанс. Безумный, опасный шанс. Она бесшумно пересекла гостиную, ее босые ноги скользнули по холодному паркету. Рука легла на тяжелую ручку двери кабинета. Она толкнула ее. Дверь бесшумно подалась.
Запах старой кожи, бумаги и, чего-то еще лекарственного, усилился. Комната, освещенная только отблесками уличных фонарей из сада, была погружена в полумрак. Массивный стол, книжные шкафы до потолка, кожаные кресла — все как при жизни хозяина. И все дышало его властным, подавляющим присутствием.
Марина шагнула внутрь. Ее глаза привыкали к темноте. Она подошла к столу, на котором увидела папки, медицинские журналы, пресс - папье в виде скальпеля. Ничего личного. Ничего, что могло бы пролить свет на тайну Никиты или на старые страхи тети Ольги.
Ее взгляд упал на старинный бюро - секретер у стены. Верхняя крышка была закрыта. Но нижняя часть, где располагались ящики, была приоткрыта, вернее, один из них, самый нижний, казалось, был не до конца задвинут. Что-то белое слегка торчало из щели.
Марина опустилась на колени перед бюро. Пальцы, дрожащие от волнения и страха быть пойманной, нащупали холодную латунную ручку ящика и потянула. Ящик открылся с тихим скрипом, заставившим ее вздрогнуть.
Внутри не было денег или ценных бумаг, а лежала пачка старых писем, перевязанных выцветшей ленточкой и несколько потрепанных тетрадей. Марина осторожно достала верхний лист. Письмо было адресовано Вере Петровне. Почерк старомодный, женский, нервный. Девушка развернула послание, ловя слабый свет из окна.
“Дорогая Вера!” — начиналось письмо. Марина узнала почерк. Это писала ее прабабушка — Анна, мать Леонида Аркадьевича. Прабабушка умерла задолго до рождения Марины.
Девушка пробежала глазами первые строки. Вежливые расспросы о здоровье членок семьи, детей Веры Петровны, а потом, слова стали тревожнее:
“Боюсь за Лёньку, Вера. Его гнев становится страшен. После той истории с собакой, я не могу спать. Сын отрицает, но я видела его руки и его глаза. В его глазах нет раскаяния. Только удовлетворение! Мне страшно! Я вспоминаю своего мужа, отца Леньки — Аркадия…Когда мой несчастный супруг свалился с лестницы, у меня не было никаких сомнений. А теперь вот, Верочка, я начинаю сомневаться. Было ли это несчастным случаем? Лёнечка тогда был так зол на отца за отказ купить машину, ты даже не представляешь! Я молчу, но сердце разрывается от ужаса. Что, если он…”
Марина не смогла дочитать. Ледяная волна прокатилась по ее спине. Девушка уронила письмо, отбросив его в сторону, как раскаленный уголь. Руки задрожали. Она глянула на другие письма, на тетради – дневники? В них была не просто семейная тайна. В них скрывался ужас, подозрение в самом страшном.
В этот момент послышались шаги — кто - то поднимался по лестнице. Твердые, мерные. Бабушка! Марина лихорадочно сунула письмо обратно в ящик, толкнула его ногой, стараясь закрыть бесшумно. Внучка Веры Петровны вскочила, метнулась к двери кабинета, успев проскользнуть в гостиную и притвориться, что поправляет вазу с лилиями, как в дверном проеме появилась Вера Петровна.
Бабушка остановилась, ее острый взгляд скользнул по Марине, по приоткрытой двери кабинета, по вазе.
— Марина? Что ты здесь делаешь в темноте?
Голос был ровным, но Марина почувствовала сталь в нем. Девушка замерла, чувствуя, как предательски колотится сердце, а в ушах звенит от только что прочитанного: “Что, если он… что, если дед… и при чем тут тетя Оля, какая связь с Никитой?
— Я просто убирала после поминок, бабушка, — выдавила Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал, — и хотела проверить, закрыто ли окно в кабинете. Мне показалось, что пахнет сиренью, а у тети Оли аллергия, — ложь прозвучала неубедительно.
Вера Петровна медленно подошла к двери кабинета. Она посмотрела на щель, потом на Марину. В ее ледяных глазах вспыхнуло подозрение:
— Окно закрыто, — произнесла она тихо, чеканя каждое слово, — и дверь в кабинет твоего деда должна быть закрыта всегда. Без исключений. Ты поняла, Марина? — Вера Петровна взялась за ручку и, с глухим щелчком, притворила дверь. Звук прозвучал как приговор, — иди спать. Завтра будет нелегкий день.
Марина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла мимо бабушки, чувствуя на спине ее тяжелый, изучающий взгляд. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, она понимала: их дом на высоком холме был полон криков. Криков, которые никто не слышал. И только что она прикоснулась к самому громкому из них. И дверь, которую бабушка так плотно закрыла, теперь для нее была лишь началом пути в самое темное прошлое семьи Бориславских.
******
Август вступил в свою самую душную фазу. Воздух над Петербургом висел тяжелым, влажным пологом, обещая грозу, но так и не решаясь пролиться дождем. В особняке Бориславских на холме эта духота ощущалась особенно остро, пропитывая комнаты запахом дорожгой пыли и несвежих тайн. Окна были распахнуты, но ветерка не было. Только тиканье старинных часов в гостиной нарушало гнетущую тишину, отмеряя время, тянущееся как смола.
Солнце, пробиваясь сквозь тяжелые портьеры, золотило пылинки в кабинете Леонида Аркадьевича. На следующее утро после похорон мужа, Вера Петровна сидела за его массивным столом, но не в его кресле. Она выбрала стул напротив, как будто боялась занять место хозяина. Перед ней лежали не медицинские журналы, а список гостей с поминок и блокнот с четкими, сухими записями. Ее лицо, лишенное вуалетки, казалось еще более строгим и усталым. Синева под глазами, обычно тщательно скрываемая, проступила явственнее. Но осанка была по-прежнему идеальной. Она проверяла, кто из “важных людей” был, кто прислал только венок, а кто не явился вовсе. Каждая галочка, каждая пометка — часть ее вечной битвы за фасад.
Дверь кабинета резко распахнулась без стука. На пороге стоял Андрей. Он выглядел ужасно: лицо серое, небритое, глаза мутные и воспаленные. От него тянуло перегаром и безысходностью. Он не стал ждать приглашения, шагнул внутрь и упал в кресло напротив матери, откинув голову:
— Мать, — голос его был хриплым, как наждак, — этот тип — Волков, по-моему, он снова стоит у ворот, как сторожевой пес, — Андрей нервно провел рукой по лицу, — сколько это будет продолжаться? Надо что-то делать!
Вера Петровна не подняла глаз от списка. Ее перо продолжало выводить аккуратную строчку.
— Мы уже делаем, — задумчиво произнесла хозяйка дома, — Кирилл уладит это через юристов. Ты же слышал вчера?!
— Уладит? — Андрей горько рассмеялся, коротко и резко, — каким образом? Так же, как он уладил тот случай с разбитым окном в ординаторской? Отправил меня разбираться с охраной, а сам отсиделся? Юристы, бумажки… Пока они там пишут свои бумажки, этот тип уже всем в клинике разболтает, что он сын Леонида Аркадьевича! — старший сын Богуславской выкрикнул последние слова, словно бросая вызов.
Вера Петровна наконец подняла голову. Ее ледяные глаза впились в сына. В них не было страха, было лишь презрение и усталая ярость:
— Ты снова пьян, Андрей, и говоришь глупости. Никто ему не поверит. Если ты не будешь сам распускать панику.
— А если поверят? — Андрей наклонился вперед, упершись локтями в стол. Его запах ударил прямо в лицо матери, но она не дрогнула, — что тогда? Как же наш безупречный отец; наша святая семья; твой идеальный Кирилл — наследник? Все это рухнет, как карточный домик!
— Замолчи! — голос Веры Петровны не повысился, но в нем зазвенела сталь, заставившая Андрея инстинктивно откинуться на спинку кресла, — ничего не рухнет, потому что это ложь. И ты будешь вести себя достойно. Ты — Бориславский. Веди себя соответственно и приведи себя в порядок сейчас же!
Андрей смотрел на мать несколько секунд, его лицо искажала гримаса ненависти и бессилия. Потом он резко встал, задев кресло:
— Бориславский, — фыркнул старший сын, — какая ирония. Особенно для тебя, мать, — он бросил этот намек, не расшифровывая, и, пошатываясь, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
Вера Петровна осталась одна. Ее рука с пером замерла над бумагой. Лишь легкое подрагивание кончика пера выдавало внутренний шторм. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, а когда открыла, в них снова был только холодный расчет. Хозяйка дома встала и подошла к окну. Внизу, у ворот, действительно маячила одинокая фигура Никиты Волкова. Он смотрел на дом, а Вера Петровна смотрела на него. Их взгляды, казалось, встретились сквозь стекло и расстояние. Хозяйка резко дернула шнур и тяжелая портьера скрыла окно, погрузив кабинет в полумрак.
*****
Спокойствие покинуло не только этот дом, его жильцов, но и старый сад. Марина пыталась читать на скамейке под старой яблоней, но мысли не шли. Обрывки вчерашнего письма прабабушки Анны крутились в голове: “гнев… страшен… падение с лестницы… сомневаюсь…”. И еще страшнее были глаза тети Оли, полные животного страха, когда отец Марины сказал сестре: “Он и тебя сломал".
— Что дед сломал? И как? — тихо прошептала Марина.
В этот момент она услышала шорох и вздрогнула. Ольга осторожно пробиралась по тропинке, будто боялась раздавить цветы. Она увидела Марину и замерла, словно олень в лесу.
— Тетя Оля? — осторожно позвала Марина, — все в порядке?
Ольга кивнула, слишком быстро. Она подошла, села на скамейку, но не рядом, а на самый край. Ее пальцы нервно перебирали складки простого ситцевого платья.
— Да, все хорошо, Мариночка. Просто, в доме душно.
Марина видела, что дело не в духоте, поэтому сразу же отложила книгу:
— Тетя, вчера папа сказал, — девушка на некоторое время задумалась, подбирая слова, — про куклу. Что папа ее сломал? Мою куклу?
Ольга вздрогнула, как от удара. Ее глаза наполнились слезами. Она замотала головой.
— Нет, Мариночка, не твою, — она замолчала, сглатывая комок в горле, — мою куклу. Когда я была маленькой, — голос ее стал тихим, шелестящим, как сухие листья, — она была такая красивая — с фарфоровым личиком и настоящими ресницами. Мне ее привезли из - за границы.
Марина затаила дыхание. Она боялась спугнуть эту редкую откровенность.
— И что, папа ее сломал? Невзначай?
Ольга горько усмехнулась, одна слеза скатилась по щеке.
— Невзначай? О нет. Он был в ярости. Да и не твой это был папа, Мариночка, а мой. Это сделал дедушка Леня. Я что-то не так сказала за столом. Не помню что. Отец схватил куклу, — Ольга сжала кулаки, будто до сих пор пытаясь удержать, спасти, — и швырнул ее об стену. Голова куклы разбилась вдребезги, как яичная скорлупа, — тетя Марины замолчала, глядя куда-то внутрь себя, на старую, незаживающую рану, — а потом он заставил меня собрать все осколки и выбросить в мусор. Говорил, что я больше не заслуживаю красивых вещей; что я глупая, неблагодарная девочка, — голос Ольги сорвался на шепот, — а мама стояла в дверях и молчала. Просто молчала. Она не защитила меня, понимаешь?
Марина почувствовала, как у нее сжалось горло. Это было не просто о сломанной игрушке. Это было о сломанном ребенке, о насилии, о леденящем молчании бабушки.
— Тетя Оля, — Марина протянула руку, осторожно коснувшись тетиной ладони, — это ужасно. Я очень тебе сочувствую.
Ольга взглянула на племянницу, ее глаза были огромными и беззащитными:
— Наш отец — твой дед, часто так делал, Мариночка. Не только с куклами. Со мной, с Андреем… особенно с Андреем. Кирилла он ломал по-другому — требовал невозможного. А я просто боялась. Всегда боялась и молчала, как мама, — в ее голосе прозвучала горечь, — а теперь отца не стало, но пришел этот парень – Никита, — тетя замолчала, испуганно оглянувшись, будто боялась, что кто - то услышит, — вдруг он тоже пришел что-то сломать? Нашу семью, например. Или… или он тоже боится?
Марина не знала, что ответить. Страх тети Ольги был заразным. Она вспомнила письмо Анны о гневе молодого Леонида. О падении с лестницы его отца. Узор ужаса складывался: жестокость, страх, молчание, падение…
*****
А пока Ольга разговаривала с племянницей о семейных тайнах, закопанных глубоко в памяти, Кирилл старался “убрать с дороги” Никиту, появившегося в жизни Бориславских, буквально, из ниоткуда. Он сделает все, чтобы не подвести, не разочаровать мать. Отца больше нет, но Кирилл так привык “не разочаровывать”, что уже не может иначе.
Средний сын Веры Петровны сидел в своем кабинете, который когда-то был кабинетом отца. Доктор Бориславский разговаривал по телефону, его лицо было напряжено.
— Да, Игорь Семенович, именно так. Полное отрицание. Любые попытки клеветы должны быть пресечены на корню. Нет, мы не вступаем в контакт категорически. Хорошо, подготовьте документы на случай, если он будет названивать или писать. Спасибо, — Кирилл Леонидович положил трубку, провел рукой по лицу. Усталость брала свое. Он посмотрел в окно на клинику, вид на которую открывался из его кабинета. Его царство. Его наследие и что же теперь будет дальше7 Угроза в виде этого парня, Никиты Волкова, казалась ему теперь не просто досадной помехой, а минным полем. Юрист советовал игнорировать наглеца, но игнорировать не получалось. Особенно после вчерашней выходки Андрея на поминках.
В дверь постучали. Вошла Елена, его жена. Она выглядела бледной и утомленной. В ее глазах застыл вопрос и тихое страдание.
— Кирилл, ты говорил с юристом?
— Говорил, — супруг Елены откинулся в кресле, – будем игнорировать — это лучшая тактика. Так говорят профессионалы. Пусть себе стоит за оградой особныка сколько влезет!
— Игнорировать? — Елена села напротив, — Кирюша, люди уже шепчутся. В регистратуре, в ординаторской. Этот мальчик, он действительно очень похож на твоего отца в молодости, — женщина произнесла это тихо, но Кирилл вздрогнул, будто его ударили.
— Похож? — резко выкрикнул муж, — ерунда! Ты тоже ведешься на сплетни? И что? Пусть похож! Доказательств нет и не будет!
— А если есть? — Елена посмотрела мужу прямо в глаза, — если у него есть документы, а не только слова матери, что тогда? Ты готов к тому, что у тебя появится сводный брат? Что твой отец… — она не договорила.
Кирилл вскочил. Его лицо исказила злость.
— Мой отец был великим человеком! Безупречным! И я не позволю никому порочить его имя! Ни этому авантюристу, ни сплетникам, ни тебе! Поняла? Займись лучше детьми. И не лезь не в свое дело!
Елена побледнела еще больше, ее губы задрожали. Она молча встала и вышла из кабинета. Кирилл остался один, сжав кулаки. Безупречным? Мысль, как червь, точила его изнутри. А тень на лестнице в детстве? Папин гнев, когда он получил четверку по химии? Его холодное: “Ты позоришь меня”? Было ли это безупречностью или чем-то другим? Кирилл тряхнул головой, отгоняя сомнения. Нет! Отец был строг, но справедлив. Он сделал из него человека. Хирурга. Наследника.
— Он не мог иметь другого сына где-то на стороне. Это немыслимо! — не выдержал и высказал вслух Кирилл. Мужчина тут же оглянулся по сторонам, словно боялся, что в кабинете есть еще кто-то, кроме него. В этот день, доктор Бориславский еле дождался вечера, чтобы покинуть свой кабинет, захлопнуть дверь и, не прощаясь с секретаршей, покинуть здание клиники. Ему хотелось скорее поехать в дом отца, чтобы убедиться: Никиты больше нет. Он оставил попытки пробраться в дом и уехал, покинув свой пост под окнами дома.
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)