Инна ненадолго задержалась у большого зеркала в прихожей и внимательно вгляделась в своё отражение. Если бы кто-то поинтересовался у неё на днях, какой предмет дома она терпеть не может, без сомнений, ответом было бы: «зеркало».
Это ежедневное испытание — просто убедиться, что на лице не осталось белых разводов от зубной пасты или рубца от утренней яичницы на кофте, казалось ей настоящей каторгой.
Она не любила свою внешность. Даже наводя причёску, Инна всегда щурилась, умышленно сужая круг обозреваемого до одной лишь копны волос — её гордости, её утешения. Волосы действительно были хороши: густые, блестящие, чуть вьющиеся, цвета тёмного каштана с едва заметным медным отливом.
Она знала: красивой ей не быть. Даже в раннем детстве, когда была пухлым карапузом с кукольными толстыми ножками, Инна не вызывала у взрослых умилённого восторга, как это обычно случается при виде малышей. Нет, не была она ни горбатой, ни искривлённой, голова, руки и ноги — всё было на месте. Пышные каштановые кудряшки струились по плечам, как у фарфоровой куклы — единственное, чем можно было гордиться.
Но стоило девочке взглянуть на взрослого человека — тот почему-то сразу отводил взгляд. Лицо у Инны было вытянутое, кожа бледная, не поддающаяся загару: стоило лишь выйти на солнце, как она тут же краснела и начинала раздражённо чесаться. Нос — откровенно длинный, лоб большой, губы — узкие. Но больше всего бросались в глаза именно... глаза. В них жила какая-то недетская серьёзность и пристальность, почти отсутствие моргания — казалось, будто на лице ребёнка смотрят глаза взрослого, повидавшего жизнь человека.
Это непривычное впечатление сбивало с толку: взрослые опускали веки, будто их поймали на чём-то постыдном, и торопились поскорее уйти от странной девочки.
Хотя, если вдуматься, глаза у Инны были по-своему прекрасны — тёплого, тёмно-янтарного цвета, с золотистыми искорками по радужке, обрамлённые густыми пушистыми ресницами.
Но из-за того особого, не по возрасту взгляда, эту красоту мало кто замечал. Конечно, в жизни Инны были люди, которых совершенно не заботило, какой длины у неё нос.
В семье любили старшую дочь не меньше, чем двух младших детей, а, может быть, и больше — невольно испытывая вину за её некрасивость. Тем более что младшие — сын Влад и дочь Ирина — были очень симпатичными.
— Да глупости всё это! — успокаивал жену Виктор Громов. — Подумаешь, не сверкает Инка красотой. Ну и что? Зато она умнее Ирки и Владьки вместе взятых. Подрастёт, выправится, вытянется — всё будет в порядке.
Инна росла, но лицо по-прежнему оставалось непропорциональным, словно собранным из не совсем подходящих друг другу черт. Всё это, без прикрас отражаясь в зеркалах, много лет мучило Инну одним-единственным вопросом: почему? Ну почему я такая уродина?
Но сегодня всё было совершенно не так, как обычно. Она смотрела на своё отражение и видела молодую женщину с задорно блестящими, красивыми глазами и весёлой улыбкой. Ни длинного грустного, как она сама называла его про себя, носа, ни огромного, во всю лоб, лба, ни узких сжатых губ, которые так портили любое выражение — всего этого она не видела.
Это было похоже на колдовство. Как будто из её внешности вдруг исчезло всё то, что портило, а достоинства наоборот — выступили на первый план, заиграли новыми красками. Стало заметно: у неё идеальные по форме, чуть выгнутые прямые брови, высокие скулы и аккуратный подбородок.
А волосы — её гордость и радость — словно обрадовавшись вниманию, не стянутые резинками и заколками, свободно рассыпались по лбу и плечам мягкими блестящими волнами.
Как он сказал, этот необыкновенный парень?
«Полюби саму себя, ты этого достойна больше, чем кто-то другой».
Кажется, так…
И вот она подняла глаза, взглянула на себя прямо и открыто — и наконец увидела: всё хорошо.
— Это просто удивительно, — произнесла Инна, обращаясь к своему отражению, и рассмеялась.
Семейство Громовых было в небольшом посёлке своеобразной местной достопримечательностью. Всё у них было не так, как у других.
Началось с того, что Виктор Громов, местный парень, неожиданно решил жить совсем не так, как до него десятки и сотни уроженцев посёлка. Он не пошёл учиться в районный техникум, не рванул на курсы водителей, не начал (в конце концов!) пить в компании тех, кто не желал ни учиться, ни работать, — а просто уехал куда-то очень далеко. Сразу же, как только ему исполнилось 18.
«А кто ж его знает, куда его унесло?» — пожимал плечами немногословный отец, когда к нему начинали приставать с вопросами о сыне. — Ткнул пальцем в карту, сказал: «Вот здесь моё счастье», — и уехал. Малахольный, что с него возьмёшь?
Через несколько лет этот самый малахольный отпрыск вдруг появился на пороге родного дома. Но не один, а с молодой женой — чем нарушил ещё один нерушимый местный закон: не искать себе спутниц жизни где-то на стороне. Ольга была совершенной горожанкой: невысокая, хрупкая, слабенькая и такая бледная, какими у местных даже животы зимой не бывают.
Она приехала с направлением работать в школе, но, глядя на неё, мамаши местных оболтусов с сомнением качали головой: «Ну и отхватил, Витька, сокровище!» — шептались по домам. — «Ещё загнётся тут ненароком. Да и в школе-то что она сделать может? Она ж ростом с шестиклашку!»
Однако бледное «сокровище» Виктора Громова оказалось на поверку не так простым, как думали. Без сожаления сбросила высоченные каблуки, переобулась в удобные кроссовки, затянула пышные волосы в пучок — и неожиданно громким, удивительно уверенным для такой пигалицы, хорошо поставленным голосом начала наводить порядок в местной школе.
Через год при виде Ольги Владимировны даже у самых отчаянных сорвиголов головы сами собой вставали на место, учебники чудесным образом раскрывались на нужной странице, а мысли о вечернем рейде в чужие сады уступали место раздумьям над алгебраической задачей.
Виктор вернулся домой с дефицитной профессией техника по деревообработке. Походив несколько дней кругами вокруг гибнущей лесопилки, простаивавшей большую часть недели, он решительно открыл дверь в дом своего школьного друга — теперь главы администрации.
— Лёха, всё сидишь? Пятую точку греешь? — прогремел Виктор с порога.
— Ну и грею... Может, перед дорогой? — буркнул Алексей. — Мне, между прочим, завтра с утра в район ехать за досками. Видел, поди, я крышу собрался перестелить.
— Вот-вот! Я об этом и хочу поговорить, — Виктор решительно уселся напротив приятеля. — Слушай, Лёшка, почему мы, дураки, такие?
— У нас же свой лес под боком, а мы за досками полторы сотни вёрст ездим, как при царе Горохе!
— Ну так лес сам собой в доски-то не превратится, — резонно заметил Алексей. — А лесопилка наша развалилась совсем, её признали... ну, "нерентабельной".
— Ерунда, — отмахнулся Виктор. — К завтрашнему дню собери мне всю документацию по оборудованию и зданию. Посмотрим, посчитаем и решим, что дальше делать. Да, Лёшка, да! — и, хлопнув приятеля по плечу, добавил: — Хватит сидеть, пора делом заниматься. Нам с тобой ещё детей обеспечивать.
С детьми дело не затянулось. Через год после возвращения на родину у семьи Громовых появилась дочка. Правда, когда впервые взглянули на малышку, которая почти не издавала ни звука, хмуро и даже как-то серьёзно наблюдала за суетой вокруг, все в доме немного поутихли. Но ненадолго...
— Умница моя! — сиял отец. — Правильно, нечего всем подряд улыбаться. Улыбку её тоже заслужить надо.
Дочку назвали, как для их края, необычно — Инна. А потом Громовы произвели на свет одного за другим ещё двоих малышей. Эти были как раз самыми что ни на есть обычными — шумные, крикливые, обаятельные, как и полагается младенцам. После рождения Владика и Иришки про первую, молчаливую, "странную" дочь на какое-то время даже забыли.
Инна росла девочкой самостоятельной и — чего уж там — странноватой, как её называли за глаза. Любила тишину, уединение, книги да свои рисунки. С одноклассниками ладила ровно, хотя бывала и детская злость: то "длинноносая", то "привидение" назовут приставая. После школы Инна твёрдо решила — поедет в город, поступит в институт.
— Вот и хорошо, пусть едет, — сказал Виктор, поддержав дочку. — Там внешность, слава богу, никого не волнует. Главное — что в голове, а с этим у Инки всё отлично.
Сам Виктор тем временем твёрдо встал на ноги. Лесопилка превратилась в небольшой комбинат по переработке леса, а самого Громова в посёлке уважительно звали капиталистом, фабрикантом.
— Погодите, — смеялся Виктор, — у меня скоро ни одного бездельника-алкаша в посёлке не останется!
Всех к делу пристрою — вот увидите!
Инна поступила на экономический факультет.
— А что? — смеялась она. — Вот стану крутым финансистом, приеду домой и научу вас хозяйствованию!
Учёба давалась ей легко, как будто кто-то взял и расшнуровал для неё тугой клубок всех этих формул, графиков и терминов. А чтобы жизнь в городе стала для Инки чуть проще, Виктор сделал дочке подарок — немыслимый по посёлочным меркам: небольшая квартира. Не в центре, не в самом престижном районе, конечно, но Инне казалось, что лучше её на свете нет.
С личной жизнью, правда, всё складывалось не так гладко и романтично. Парни-студенты поголовно считали Инку Громову отличной девчонкой: выручит с конспектом, подскажет на экзамене, денег одолжит, а если уж совсем прижмёт — поможет, не раздумывая. Охотно звали её на вечеринки, и квартира Инки, впрочем, часто становилась местом студенческих посиделок — роскошь по студенческим меркам! Но вот любимой девушкой или музой никто её не называл.
«Ну конечно…» — философски хмыкала Инна, глядя на себя в зеркало исподлобья. — «Кому ж такая красота нужна?»
Она училась на последнем курсе. Осень — самая ранняя, сумерки только-только начинали заглядывать в окна, и было непонятно: уже вечер или ещё день? Голова гудела, будто в ней поселилась целая рать тараканов. Постаравшись не уронить ни одной мысли из этого шумного котла, Инна попрощалась с однокурсниками и зашагала к автобусной остановке.
Вечер выдался удивительно тёплым для поздней осени. Инна наслаждалась — медленно дышала влажным воздухом с запахом листвы, свежести и лёгкой грусти. Как раз тогда, быть может, замедлив шаг, она и заметила — на одной из скамеек, тянущихся вдоль университетской аллеи, сидела сгорбленная фигура…
Не доходя до сидящего человека всего несколько шагов, она приостановилась и присмотрелась. Фигура излучала какое-то почти осязаемое отчаяние и беспомощность. И вдруг до Инны донёсся едва слышный звук — всхлип или тихий вздох?
— Это вы? Что с вами? — тихо спросила девушка.
Сидящий на скамейке вздрогнул и поднял лицо.
продолжение