— Ну, наконец-то ты этого козла вышвырнула!
Голос сестры, громкий и неуместно-радостный, ворвался в тишину прихожей, безжалостно разрушая хрупкое, выстраданное спокойствие. Вероника медленно обернулась от зеркала, в котором только что с тоской разглядывала уставшую женщину с тёмными кругами под глазами. На пороге её дома, сияя так, словно только что сорвала джекпот, стояла Тамара. За её спиной, как верный оруженосец, притаилась необъятная сумка на колёсиках, обещавшая долгое пребывание. Только вчера закончился последний суд, поставивший жирную, кляксоподобную точку в её двадцатилетнем браке. Дом, который она отвоевала с боем, с истрепанными нервами и опустевшим банковским счётом, казался ей не трофеем, а тихим госпиталем, где можно было наконец-то снять доспехи и просто дышать. И вот.
— Тома? — удивилась она, не в силах подобрать других слов. Её собственный голос прозвучал слабо и чуждо. — Ты как тут вообще…
Тамара, не дожидаясь приглашения, вкатила свой громоздкий багаж, проехав колёсиками прямо по светлому коврику у входа, оставив на нём грязные полосы. Она бодро отрапортовала, что просто села на автобус и приехала, будто это было самое естественное решение в мире. С ходу, без всяких предисловий, она заявила, что не позволит Веронике раскисать в одиночестве.
— Дом огромный, одной тебе тоска смертная будет, — безапелляционно отрезала она, окидывая хозяйским взглядом просторный холл с высоким потолком. — Так что я теперь тут поживу. Будем вместе новую жизнь начинать!
Не дав сестре опомниться, она сгребла её в медвежьи объятия, зашептав на ухо, что она её обязательно встряхнёт и вернёт к жизни. От Тамары пахло дорожными духами, крепким кофе и какой-то несгибаемой уверенностью в собственной правоте, которая всегда обезоруживала Веронику. Сил спорить не было. Вероника лишь слабо попыталась возразить, что справится сама, что не стоило так срываться, но Тамара лишь отмахнулась. Кто же, если не она, позаботится о родной сестре в такой трудный час? Этот вопрос был риторическим. Вероника сдалась, чувствуя, как последние капли воли покидают её. Может, и правда, так будет лучше? Тишина в этом доме после отъезда мужа стала почти осязаемой, она давила на уши и скреблась в душе по ночам.
На ужин сестра приготовила борщ. Наваристый, жирный, с таким куском мяса, который мог бы накормить небольшую семью. Аромат заполнил всю кухню, но вместо уюта Вероника почувствовала лишь удушье.
— Ешь давай, — велела она, ставя перед Вероникой дымящуюся тарелку. — А то смотри, исхудала, на тебе лица нет. Этот твой бывший все соки выпил.
Вероника молча отодвинула тарелку. После месяцев стресса аппетит пропал совершенно, еда казалась ватой. Тамара картинно поморщилась, назвав её упрямой. Ну нельзя так… Нужно показать бывшему, что у тебя всё отлично, что ты цветёшь и пахнешь! При упоминании мужа у Вероники неприятно заныло где-то под рёбрами. Сестра тут же смягчилась, села рядом и извиняющимся тоном сказала, что просто не может привыкнуть, что его больше нет в её жизни. Наконец-то! Странно было слышать это от человека, который на последнем семейном юбилее громче всех кричала им «Горько!» и говорила, какая они прекрасная пара. Но Вероника промолчала, ковыряя ложкой скатерть.
Следующие дни превратились в изощрённое испытание. Тамара развила бурную деятельность: переставила вазы в гостиной, потому что «они не по фэн-шую», раскритиковала шторы, назвав их «бабушкиными тряпками», и постоянно давала советы.
— Тебе нельзя одной сидеть, — повторяла она, как мантру, вытирая пыль там, где её не было. — Это прямой путь к депрессии. Я же вижу!
Ничего подобного Вероника за собой не замечала. Да, она чувствовала усталость и опустошение, но уж точно не депрессию. Ей просто хотелось тишины, хотелось ходить по дому в старом халате и ни с кем не разговаривать. Но теперь это было невозможно.
Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стояла её племянница Олеся с двумя огромными чемоданами, восьмилетними двойняшками, которые тут же с визгом начали носиться по лужайке, и котом в переноске.
— Тётя Ника! — Олеся с разбегу повисла у неё на шее. — Как я рада вас видеть!
Прежде чем Вероника успела осознать масштаб вторжения, из-за её спины выросла Тамара и восторженно замахала руками.
— Конечно, можно! — воскликнула она, будто это был ответ на незаданный вопрос. — Что за разговоры?! Лесенька, проходи, располагайся!
Вероника хотела возразить, спросить, что случилось, но Олеся уже решительно двинулась к лестнице на второй этаж, скомандовав детям следовать за ней.
— Там же есть свободная комната, да, тёть Ник? — бросила она через плечо.
— Есть, но...
— Вот и отлично! Мам, поможешь нам?
Они исчезли наверху, оставив после себя шум, гам и растерянную Веронику с переноской в руках. Кот внутри жалобно мяукнул, будто разделяя её отчаяние. Она стала гостьей в собственном доме.
Вечером Вероника попыталась поговорить с сестрой. Она начала осторожно, говоря, что всё это как-то слишком внезапно, но Тамара тут же перешла в наступление. Схватив её за руки, она заглянула ей в глаза и с пафосом произнесла речь о сестринской любви и долге. Она, Тамара, не простит себе, если с Вероникой, одинокой и уязвимой, что-то случится. А дети — это жизнь, это смех, они отвлекут от грустных мыслей.
Наутро за завтраком выяснилось, что у Олеси грандиозные планы.
— Я тут походила по дому... — вещала она, размешивая сахар в чае. — Ой, тут столько всего можно переделать! Например, из кабинета вашего бывшего получится отличная детская игровая.
Вероника поперхнулась кофе. Чашка замерла на полпути ко рту.
— Что? Игровая?
— Ну сами подумайте, зачем вам этот кабинет? — не унималась племянница. — Он же якорь, который тянет в прошлое! Все эти его книги, дурацкие статуэтки… От этого хлама нужно избавиться, сделать свежий ремонт! Позитивная энергия, понимаете?
— Кабинет трогать не дам, — мрачно отрезала Вероника. В этом кабинете была вся её жизнь, не только его. Их общие планы, её эскизы, его чертежи. Это было сердце дома.
Повисла неловкая пауза. Тамара бросила на дочь многозначительный взгляд.
— Конечно, конечно, — быстро согласилась Олеся. — Я просто подумала... Но вы правы, ещё рано.
Рано для чего? Этот вопрос повис в воздухе, и Вероника почему-то побоялась искать на него ответ.
Несколько дней спустя её пришёл навестить сосед Игорь. Он зашёл просто так, принёс яблочный пирог собственного приготовления и хотел узнать, как дела после всех судебных тяжб. В его компании Вероника впервые за долгое время почувствовала себя спокойно. Они сидели на кухне, пили чай, и он рассказывал смешные истории про своего кота. Их непринуждённую беседу прервала пулей влетевшая Олеся.
— Тётя Ника! Мама вас ищет! — выпалила она и, увидев гостя, осеклась. — Ой, извините.
Она смерила Игоря холодным, оценивающим взглядом с ног до головы.
— А вы к тёте Нике по делам? — бесцеремонно спросила она.
Игорь вежливо улыбнулся и, сославшись на дела, вскоре ушёл, оставив после себя лёгкий аромат корицы и неловкость.
Едва за ним закрылась дверь, начался ад. Тамара и Олеся обрушились на Веронику с упрёками.
— Ты в своём уме?! — шипела сестра. — Только развелась, а уже мужиков в дом тащишь! Да что люди-то скажут?!
— Я же видела, как он на вас смотрел! — вторила ей Олеся. — Прознал, что разведёнка с домом осталась, вот и вьётся тут!
Все попытки Вероники объяснить, что это был просто дружеский визит, разбивались о стену презрительного недоверия.
Вечером, запершись в спальне, Вероника сидела на кровати и пыталась понять, что происходит. Почему они ведут себя так, будто она их собственность? Внезапно захотелось пить. Она тихо вышла из комнаты и, подойдя к лестнице, услышала голоса. Тамара с Олесей, думая, что она спит, оживлённо шептались на кухне.
— …риелтор сказал, что этот дом стоит примерно четырнадцать миллионов, — отчётливо произнёс голос Олеси.
— А мебель и всё остальное? — спросила Тамара.
— Это я не уточняла. Кстати, антиквариат надо будет оценить отдельно. Там один сервиз от её свекрови бешеных денег стоит.
Холод пробежал по спине Вероники. Она медленно, на негнущихся ногах, спустилась вниз, каждый шаг отдавался гулким ударом в висках.
Она резко распахнула дверь. Сестра и племянница склонились над какими-то бумагами, похожими на план дома.
— Так вот, значит, как! — закричала Вероника. — С чего это вы делите моё имущество?! По какому праву?!
Тамара вздрогнула и вскочила, растерянно лепеча, что она всё не так поняла.
— Я как раз всё правильно поняла! — Вероника чувствовала, как внутри всё закипает от ярости. — Четырнадцать миллионов за дом… Как это ещё можно понимать?!
Олеся, быстро оправившись от шока, смерила её ледяным взглядом.
— А не кажется ли вам, тёть Ник, что этот дом слишком большой для вас одной? Детей у вас нет, внуков тоже… Мы же хотели как лучше… Уговорить вас продать его, а деньги поделить…
— Поделить?! — возмутилась Вероника. — Вон! — гаркнула она так, что в горле запершило. — Обе вон из моего дома! Немедленно!
После короткой перепалки, полной слёз и обвинений, они выторговали себе три дня на сборы.
На следующий день у Миши, сына Олеси, «внезапно» поднялась высокая температура. Олеся рыдала, что Вероника «довела ребёнка» и теперь хочет «выгнать больного на улицу». Вероника молча наблюдала за этим спектаклем, а потом решительно набрала номер своего юриста. Тот подтвердил её опасения и права: если родственники не уезжают, она может вызвать полицию.
Вечером она спокойно сообщила им об этом.
— Ты серьёзно, что ли? — вытаращила глаза Тамара. — Ты готова выгнать на улицу больного ребёнка? С полицией?!
— Этому «ребёнку» восемь лет, и его мнимая болезнь началась очень вовремя, — ледяным тоном ответила Вероника. — Я даю вам ещё два дня. Но если вы продолжите этот цирк, не обессудьте.
Следующие два дня в доме царила гнетущая тишина, прерываемая лишь хлопаньем дверей. На третий день Тамара и Олеся, бросая на Веронику полные ненависти взгляды, загружали свои сумки в такси.
Когда машина скрылась за поворотом, Вероника закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В доме воцарилась тишина. Она медленно прошла по комнатам, словно знакомясь с ними заново. Дотронулась до своих ваз, которые снова стояли на своих местах. Провела рукой по корешкам книг в кабинете. Заварила себе свой любимый чай. И впервые за долгие недели это была не давящая тишина пустоты, а сладкая тишина свободы. Её тишина. В её доме.