Жрецы, золото и молодой бунтарь у трона
Египет XVIII династии плавал в золоте и самодовольстве. Победоносные войны Тутмосиса III, одного из предшественников нашего героя, превратили страну в настоящую империю, а казну — в бездонную бочку, куда стекались дань и трофеи со всего Ближнего Востока. Но главным выгодополучателем от всего этого великолепия был даже не сам фараон. Настоящими хозяевами жизни в Фивах, столице царства, были жрецы бога Амона-Ра. Этот государственный культ, некогда возвысившийся вместе с фиванскими правителями, превратился в гигантскую корпорацию, государство в государстве. Храмовый комплекс в Карнаке был не просто местом для молитв, а финансовым центром, крупнейшим землевладельцем и идеологическим ведомством, контролировавшим умы и кошельки. Жречество Амона было всемогущим: оно владело несметными богатствами, влияло на внешнюю политику, утверждало наследников престола и, по сути, держало фараона на коротком поводке божественной воли, которую, разумеется, трактовало исключительно в свою пользу. Любой правитель, садившийся на трон, понимал: с этими ребятами в полосатых платках и бритых черепах лучше дружить. Или, по крайней мере, не ссориться.
И вот в этой атмосфере благочестивого застоя, где каждый ритуал был отточен веками, а любое отклонение от канона считалось святотатством, на престол восходит молодой Аменхотеп IV, сын Аменхотепа III и властной царицы Тии. Его отец был сибаритом и строителем, правителем «золотого века», который предпочитал дипломатию войнам и возводил колоссальные храмы и статуи в свою честь. Царство было стабильным, сытым и предсказуемым. Что творилось в голове у его сына, никто толком не знал. Источники туманно намекают на некий период соправления, когда стареющий отец и молодой наследник делили трон, возможно, лет пять. Видимо, за это время принц успел насмотреться на фиванские порядки и проникнуться к ним тихим, но глубоким отторжением. Он видел, как жрецы Амона ведут себя не как слуги богов, а как топ-менеджеры с неограниченным бюджетом. И, похоже, решил, что эту систему нужно не реформировать, а сокрушить до основания.
Свои первые шаги в качестве полновластного правителя он сделал прямо в сердце вражеской территории — в Карнаке, в тени пилонов и гипостильных залов, посвященных Амону-Ра. Он не стал нападать в открытую. Вместо этого он развернул собственное грандиозное строительство. Рядом с владениями Амона, практически у него под носом, Аменхотеп IV приказал заложить несколько новых храмов. Один он посвятил солнечному богу Ра-Хорахти, что было еще терпимо — синкретизм в Египте любили. Но второй, названный «Гемпаатон» («Атон найден»), был посвящен исключительно Атону — зримому солнечному диску. Это был уже недвусмысленный вызов. Атон, доселе второстепенное проявление солнечного божества, вдруг получал собственный храм в главном религиозном центре страны. Это было равносильно тому, чтобы открыть молельню новой веры прямо на соборной площади Ватикана. Жрецы Амона напряглись. Они еще не знали, что это только начало.
Строительство велось с лихорадочной скоростью. Вместо массивных блоков, которые веками использовали египетские зодчие, рабочие Аменхотепа IV клали стены из небольших, стандартных песчаниковых блоков размером примерно 52 на 26 на 24 сантиметра, которые позже археологи назовут «талататы». Это была настоящая технологическая революция: такие «кирпичи» можно было производить массово, их легко переносил один человек, что позволяло возводить здания в рекордные сроки. Но самое поразительное ждало исследователей, когда они начали собирать, как пазл, тысячи этих талататов, найденных внутри пилонов более поздних фараонов, которые использовали храмы еретика как каменоломню. Рельефы, украшавшие эти блоки, не имели ничего общего с тысячелетней традицией египетского искусства.
Вместо выпуклого рельефа — врезанный. Вместо застывших, как истуканы, фигур, смотрящих в вечность с бесстрастным величием, на стенах вдруг задвигались живые люди. Пропал традиционный иератизм, строгость линий и поз. Искусство стало динамичным, почти карикатурным. Но главным шоком было изображение самого божества. Никаких больше людей с головами соколов, шакалов или баранов. Новый бог, Атон, был предельно абстрактен и одновременно конкретен: это был просто солнечный диск. Но не мертвый шар в небе. От диска вниз тянулись лучи, каждый из которых заканчивался маленькой человеческой ладонью. Эти руки протягивали к ноздрям фараона и его семьи знак жизни, «анх». Символизм был прозрачен: жизнь исходит не от пантеона разномастных богов со сложными родственными связями и сомнительной биографией, а от одного-единственного источника — Солнца. И что самое важное, этот божественный дар получал только один человек на Земле — сам фараон. Он становился единственным посредником, эксклюзивным дистрибьютором божественной благодати.
Изображения самого Аменхотепа IV тоже рвали все шаблоны. Вместо атлетической фигуры идеального правителя на рельефах представал странный, почти гротескный человек: с вытянутым черепом, тонкими, как плети, руками и ногами, отвислым животом и широкими, женственными бедрами. Ученые до сих пор спорят, было ли это реалистичным портретом человека, страдавшего неким генетическим заболеванием (например, синдромом Марфана), или же это был новый художественный канон, сознательный эпатаж. Возможно, фараон хотел подчеркнуть свою двойственную, андрогинную природу, как существа, породившего самого себя и содержащего в себе и мужское, и женское начало, подобно его богу Атону, творцу всего сущего.
Но еще более революционными были сцены из жизни царской семьи. Египетское искусство никогда не позволяло себе заглядывать в личную жизнь фараона. Он был богом, символом, функцией. Аменхотеп же приказал изображать себя в подчёркнуто бытовых, интимных сценах. Вот он нежно целует жену, красавицу Нефертити. Вот он играет со своими маленькими дочерьми, сажая их на колени, теребя их за подбородок. Царская чета изображалась в естественных, расслабленных позах, полных нежности и любви. Это была настоящая пропагандистская кампания. Фараон говорил своему народу: «Смотрите, я не просто символ власти, я — живой человек, любящий муж и отец. И моя власть основана не на древних мифах и ритуалах, которые вам шепчут на ухо корыстные жрецы, а на прямом контакте с единственным истинным богом, дарующим жизнь всему миру».
Все это происходило в Фивах, на глазах у ошеломленного жречества Амона. Они видели, как строится новый мир, в котором им не было места. Их бог был сложным, многоуровневым, его культ требовал десятилетий обучения и дорогостоящих ритуалов. Новый бог был прост и понятен — вот он, светит с неба каждый день. В старой системе жрецы были необходимыми посредниками. В новой системе посредник был только один — сам фараон. Это был рейдерский захват всей религиозной и идеологической власти в стране. Аменхотеп IV не просто вводил новый культ. Он перестраивал саму суть монархии, превращая ее в абсолютную теократию, где он был не просто верховным жрецом, а пророком и единственным сыном своего бога. Напряжение в Фивах нарастало. Конфликт между старым и новым миром был неизбежен. И фараон сделал свой ход. Он решил, что если гора не идет к Магомету, то Магомет построит себе новую гору. Подальше от старой.
Горизонт Атона: исход из Фив и строительство утопии
На пятый год своего правления, примерно в 1349 году до н.э., чаша терпения фараона переполнилась. Фивы с их вековым духом интриг, с вездесущим влиянием жрецов Амона, душили его. Он понял, что построить новый мир в старой столице невозможно. Нужно было начинать с чистого листа, на новой земле, не оскверненной поклонением ложным богам. Решение было радикальным: полный разрыв. Фараон объявил о переносе столицы, административного и религиозного центра всего Египта, в другое место. Вместе с этим он совершил акт окончательного отречения от прошлого: он сменил свое тронное имя Аменхотеп («Амон доволен») на Эхнатон («Полезный Атону» или «Сияние Атона»). Это была пощечина всему фиванскому истеблишменту. Фараон не просто отказался от имени, связывавшего его с ненавистным богом, он публично присягнул на верность своему новому покровителю.
Одновременно по всему царству была начата кампания против культа Амона. Его имя методично стирали со стен храмов и гробниц, статуи обращали в прах. Имущество его жрецов, накопленное за столетия, было конфисковано в пользу казны. Это был уже не просто теологическая реформа, а глубокий идеологический раскол, инициированный царем в собственном народе. Эхнатон, сопровождаемый Нефертити и их тремя дочерьми, рожденными еще в Фивах, покинул старую столицу и отправился на север. За ним последовал весь двор, чиновники, ремесленники — все, кто был готов связать свою судьбу с новым, непредсказуемым правителем.
Место для новой столицы, как гласила официальная пропаганда, указал ему сам Атон. Это был пустынный участок земли на восточном берегу Нила, примерно в 250 километрах к югу от пирамид Гизы и почти в 400 километрах к северу от Фив. Место было глухим, ничем не примечательным, но обладало одной важной особенностью. Скалы Аравийской пустыни, подступавшие здесь к реке, образовывали естественный полукруг, а на востоке в них была глубокая расщелина, через которую каждое утро, как в рамке, появлялось восходящее солнце. Этот пейзаж напоминал иероглиф «ахет», означающий «горизонт». Судьба, казалось, сама дала имя городу — Ахетатон, «Горизонт Атона».
Эхнатон лично очертил границы будущего города, приказав высечь на скалах четырнадцать огромных пограничных стел. На них была высечена его торжественная клятва, обращенная к своему божественному отцу: «Клятва, которую произнес царь Верхнего и Нижнего Египта, живущий правдой, Владыка Обеих Земель... Эхнатон, которому дана жизнь вечная. Мой отец, Атон, показал мне это место, чтобы я построил для него Ахетатон. И я не покину его пределов, ни на юге, ни на севере, ни на западе, ни на востоке». Город был задуман как священное пространство, «божественная территория», и фараон клялся никогда не оставлять его.
Строительство развернулось с невероятной скоростью. Тысячи рабочих были согнаны на пустынный берег. Город рос буквально на глазах. Двор и администрация переехали сюда еще до того, как строительство было полностью завершено, живя, по сути, на гигантской стройплощадке. План города был продуман до мелочей. Вдоль Нила тянулась главная магистраль — Царская дорога. В центре располагался административно-религиозный комплекс: огромный храм Атона, царский дворец, залы для аудиенций, канцелярии и государственные архивы, где позже найдут знаменитый Амарнский архив — глиняные таблички с дипломатической перепиской. Севернее находился еще один, Северный дворец, возможно, резиденция Нефертити. Южная часть города была жилой, здесь располагались виллы вельмож и мастерские, в одной из которых, принадлежавшей скульптору Тутмосу, в 1912 году немецкий археолог Людвиг Борхардт найдет всемирно известный полихромный бюст Нефертити. Еще южнее располагался загадочный комплекс Мару-Атон — возможно, место для созерцания природы и поклонения солнцу.
Ахетатон был городом мечты, утопией, построенной с нуля по воле одного человека. Он был спроектирован как идеальная модель мира, где все подчинено единому центру — Атону и его сыну-фараону. Но в этой утопии была одна странная и пугающая деталь. Вопреки тысячелетней традиции, согласно которой города живых строились на восточном берегу Нила, а города мертвых (некрополи) — на западном, в Ахетатоне все было на одной стороне. Царский некрополь начали вырубать в скалах на востоке, в той самой расщелине, где вставало солнце. Эхнатон нарушил не только религиозные, но и фундаментальные космологические представления своего народа. Он как будто говорил: нет больше Запада, царства мертвых и бога Осириса. Есть только вечный цикл восхода и захода солнца, вечная жизнь, даруемая Атоном, и нет нужды в загробном суде и магии Книги Мертвых. Для египтянина, чья жизнь была подготовкой к вечности на полях Иалу, это было не просто ересью, а глубочайшим духовным потрясением. Фараон отнимал у них не просто богов, он отнимал у них надежду на загробную жизнь в том виде, в котором они ее себе представляли.
Жизнь под лучами Атона: вера, искусство и быт города-утопии
Религиозная жизнь в Ахетатоне была столь же революционной, как и его архитектура. Сердцем города был не один, а два главных храма, посвященных Атону: Большой и Малый. Их устройство ломало все каноны египетского храмового зодчества. Традиционный египетский храм был похож на пещеру: посетитель двигался от ярко освещенного внешнего двора через полутемные гипостильные залы к крошечному, темному святилищу, где в полном мраке обитала статуя бога. Это был путь инициации, доступный лишь немногим. Храмы Эхнатона были полной противоположностью. Они представляли собой огромные, ничем не перекрытые дворы, открытые палящим лучам солнца. Вся религиозная деятельность проходила под открытым небом, на виду у божества. Вместо темного святилища в центре стояли сотни столов для жертвоприношений, уставленных горами еды, цветов и благовоний.
Верховным жрецом нового культа был сам Эхнатон. Он один имел право напрямую общаться с богом. Он был не просто посредником, а единственным толкователем божественной воли, единственным, кто по-настоящему «знал» Атона. Церемонии были пышными и зрелищными. Фараон вместе с Нефертити и дочерьми лично совершал возлияния и приносил жертвы на алтарях, благодарил солнце за его дары. Рельефы в гробницах вельмож, найденных в Амарне, сохранили для нас эти сцены. Мы видим царскую семью, стоящую перед столами с дарами, в то время как придворные почтительно склоняются перед ними. И над всеми ними — сияющий диск Атона, протягивающий свои лучи-руки. Статуи старых богов исчезли. Их место заняла живая икона — сама царская семья, которая и была главным объектом поклонения для подданных. Люди молились не столько Атону, сколько Эхнатону, прося его донести их мольбы до всемогущего божества.
Рядом с храмовым комплексом располагался царский дворец, который, судя по всему, был относительно скромным по размеру, но соединен мостом с административными зданиями. Частью дворца было знаменитое «Окно явлений». Из этого окна, выходившего на главную площадь, Эхнатон и Нефертити появлялись перед народом, чтобы раздать награды и золотые ожерелья отличившимся чиновникам. Это был еще один элемент продуманной пропаганды: фараон не прятался в глубине дворцовых покоев, он был видимым, щедрым и доступным правителем, лично осыпающим верных слуг милостями.
Искусство Амарны, как его стали называть, было не менее уникальным, чем религия. Освобожденные от строгих канонов, художники и скульпторы Эхнатона создали стиль, полный жизни, движения и невиданного доселе реализма. Они не боялись изображать интимные, бытовые моменты из жизни царской семьи, которые раньше были абсолютным табу. На одной из знаменитых стел мы видим, как Эхнатон держит на коленях и целует одну дочь, в то время как Нефертити играет с двумя другими. Ветер развевает ленты на их головных уборах. Сцена полна непринужденной нежности и тепла. На другом рельефе царская чета скорбит над телом умершей дочери Мекетатон, их лица искажены горем — немыслимое проявление человеческих эмоций для божественных фараонов.
Этот новый стиль распространялся на все. Стены дворцов были украшены яркими фресками, изображающими не ритуальные сцены, а картины природы: заросли папируса, порхающих птиц, резвящихся телят. Природа, как творение Атона, стала главным объектом восхищения. Даже в гробницах вельмож вместо традиционных сцен загробного суда и путешествия по подземному миру мы видим картины их службы фараону и прославление царской семьи. Все было сосредоточено на земной жизни, на служении царю и на радости, которую дарит солнце. Это был мир, из которого изгнали страх смерти и мрак подземного царства Осириса. Но был ли этот мир реальным? За пределами столицы-утопии огромная страна продолжала жить по старым законам, втайне поклоняясь свергнутым богам. А на границах империи сгущались тучи. Увлекшись своей религиозной реформой, Эхнатон, похоже, совершенно забросил внешнюю политику. Верные вассалы в Сирии и Палестине слали в Ахетатон панические письма, умоляя о военной помощи против наступающих хеттов. Но фараон-мистик был глух к их мольбам. Он был занят строительством своего идеального мира, не замечая, как рушится мир реальный.
Гимн Солнцу: теология ереси и призрак монотеизма
В центре теологии Эхнатона стоял текст, который считается одним из величайших произведений древнеегипетской литературы — «Большой гимн Атону». Его наиболее полная версия была обнаружена высеченной на стене гробницы вельможи Эйе, одного из ближайших сподвижников фараона, который после всей этой смуты и сам примерит корону. Этот гимн — не просто молитва, это теологический манифест, декларация новой веры. Он поражает своей поэтической силой и глубиной мысли, настолько, что многие исследователи, начиная с XIX века, не могли отделаться от ощущения его сходства с библейским Псалмом 104.
Гимн начинается с восхваления восходящего солнца: «Ты являешься во всей красе на небосклоне, о, живой Атон, положивший начало жизни! Когда ты восходишь на восточном горизонте, ты наполняешь каждую землю своей красотой». Атон здесь — универсальный творец, дарующий жизнь не только Египту, но и всему миру. Его лучи «обнимают земли до предела всего, что ты сотворил». Это была неслыханная для египетского мировоззрения идея. Традиционные боги были покровителями Египта, а все остальные народы считались варварами, чуждыми божественному порядку. Эхнатон же провозглашал: «Ты создал разные народы, разделил их по цвету кожи, и языки их непохожи. Ты сотворил Нил в преисподней (грунтовые воды) и выводишь его по желанию своему, чтобы дать жизнь людям Египта... Ты сотворил и Нил в небесах для чужеземных народов». Дождь — это небесный Нил для иноземцев. Бог Эхнатона был богом всего человечества.
Он — единственный бог, «О, единый бог, подобного которому нет!». Эта фраза стала камнем преткновения для историков и теологов. Была ли религия Эхнатона первым в истории примером чистого монотеизма? Зигмунд Фрейд в своей работе «Моисей и монотеизм» прямо связывал атонизм с возникновением иудейской веры, предполагая, что Моисей был египтянином, последователем Эхнатона. Сходство с Псалмом 104 действительно поразительно. Сравните строки из гимна: «Когда ты заходишь на западном горизонте, земля погружается во мрак, подобно смерти... лев выходит из своего логова, змеи жалят» и из псалма: «Ты простираешь тьму, и бывает ночь: во время нее бродят все лесные звери; львы рыкают о добыче». Или гимн: «Все животные довольны пастбищами своими, деревья и травы зеленеют... корабли плывут на север и на юг... рыбы в реке резвятся перед лицом твоим» и псалом: «Вот море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа... там плавают корабли... все они от Тебя ожидают, чтобы Ты дал им пищу их в свое время».
Однако большинство современных египтологов относятся к идее прямого заимствования и чистого монотеизма с осторожностью. Многие образы и идеи гимна можно найти и в более ранних египетских текстах, например, в гимнах Амону-Ра, которого тоже порой называли «единым, сотворившим все сущее». Религию Эхнатона корректнее было бы назвать генотеизмом или монолатрией — поклонением одному богу, не отрицая при этом возможное существование других, просто считая их ложными или незначительными. Но Эхнатон пошел дальше. Он не просто игнорировал других богов, он активно их преследовал. Это было нечто новое и чуждое египетскому религиозному сознанию, которое всегда было синкретичным и терпимым. Эхнатон ввел в историю понятие «ложного бога», проведя четкую границу между истиной и заблуждением.
Но самой радикальной чертой его теологии было даже не это, а то, о чем гимн умалчивает. В нем нет ни слова об Осирисе, владыке загробного мира. Нет упоминаний о суде над душой, о полях Иалу, о сложной системе ритуалов и заклинаний, которые должны были обеспечить умершему вечную жизнь. Вся традиционная египетская эсхатология, тщательно выстраиваемая тысячелетиями, была выброшена на свалку истории. Что же предлагалось взамен? Похоже, ничего конкретного. Душа умершего (его Ба) днем могла покидать гробницу, чтобы наслаждаться солнечным светом, а на ночь возвращаться обратно. Вечная жизнь заключалась в бесконечном созерцании творений Атона. Это была холодная, интеллектуальная концепция, лишенная той теплой, человеческой надежды на справедливый суд и счастливое посмертие, которую давал культ Осириса.
И, наконец, самая важная догматическая деталь, которая превращала эту религию из универсальной в элитарную. В конце гимна Эхнатон провозглашает: «Ты в сердце моем, и нет другого, кто знал бы тебя, кроме сына твоего... Ты дал ему познать твои замыслы и твою силу». Этот пассаж ставил крест на любых попытках прямого диалога с богом. Атон был богом для всех, но говорил он только с одним. Эхнатон и его семья были единственными, кто обладал истинным знанием. Все остальные могли лишь поклоняться им и через них приобщаться к божественному свету. Это была религия без священных текстов, доступных каждому, без развитой мифологии, без пантеона святых-помощников. Это была вера, замкнутая на личности одного человека — фараона-пророка. И она была обречена умереть вместе с ним.
Закат еретика: проклятие памяти и возвращение старых богов
Семнадцать лет — ровно столько просуществовала утопия под названием Ахетатон. Для истории Египта это даже не мгновение, а так, краткий всполох. Но какой яркий! Конец правления Эхнатона окутан тайной. Последние годы его жизни были омрачены, по-видимому, семейными трагедиями и политическими неудачами. Одна из его дочерей, Мекетатон, умерла, о чем свидетельствует скорбная сцена в царской гробнице. Таинственно исчезает со сцены и прекрасная Нефертити — то ли умерла, то ли попала в опалу. Империя трещала по швам, хетты теснили египетских вассалов в Азии, но фараон-пророк, казалось, был поглощен исключительно своими теологическими изысканиями. Примерно на 17-м году своего правления Эхнатон умирает. Ему было около 30 лет. Что стало причиной его смерти — болезнь или заговор — мы, вероятно, никогда не узнаем.
После его смерти наступает короткий период хаоса. На трон восходит некий Сменхкара, личность крайне загадочная. Возможно, это был один из родственников Эхнатона, а может, под этим именем скрывалась сама Нефертити, пытавшаяся удержать власть. Но его правление было недолгим. Вскоре фараоном становится девятилетний мальчик Тутанхатон («Живой образ Атона»), женатый на одной из выживших дочерей Эхнатона, Анхесенпаатон. Понятно, что ребенок править не мог. За его спиной стояли могущественные фигуры старой элиты, пережидавшие ересь в тени — царедворец Эйе и военачальник Хоремхеб. Именно они и начали «контрреформацию».
Под их давлением юный фараон делает разворот на 180 градусов. Он публично отрекается от веры своего тестя. Столица возвращается в Фивы. И, как символ окончательного разрыва с прошлым, он меняет свое имя на Тутанхамон («Живой образ Амона»), а его жена становится Анхесенамон. В храмах по всему Египту возобновляются культы старых богов. Жречество Амона возвращает себе власть, богатства и влияние. Ахетатон, город Солнца, был проклят и обречен на забвение. Его покинули жители, и он был оставлен на растерзание пескам пустыни. Через несколько десятилетий фараоны XIX династии, особенно Рамсес II, будут использовать его храмы и дворцы как каменоломню для собственных грандиозных строек.
Но просто забыть Эхнатона было мало. Его имя нужно было предать забвению. Начался процесс, который историки называют "damnatio memoriae" — проклятие памяти. Именам Эхнатона, Нефертити и Атона было суждено исчезнуть со страниц каменной летописи. Их изваяния были преданы забвению, обращенные в бесформенные обломки. В официальных царских списках его имя было заменено на уничижительное прозвище «Враг из Ахетатона». Для последующих поколений его правление стало «временем, которого не было». Этот процесс был настолько тотальным, что об Эхнатоне и его революции полностью забыли почти на три тысячи лет, пока в XIX веке археологи не начали раскопки в месте, которое местные жители называли Телль эль-Амарна.
Однако память о травме, нанесенной египетскому обществу, оказалась на удивление живучей, хоть и в искаженной форме. Египетский историк Манефон, живший в III веке до н.э., уже в эллинистическую эпоху, записал странную легенду. Он рассказывал о фараоне Аменофисе, который, желая «узреть богов», по совету мудреца решил очистить земли от людей, отмеченных недугом. Всех страждущих собрали и отправили на тяжелые работы в каменоломни. Те, однако, взбунтовались и избрали себе предводителя — жреца из Гелиополя по имени Осарсиф. Этот Осарсиф дал им новые законы, главный из которых запрещал поклоняться египетским богам. Затем он призвал на помощь азиатских кочевников-гиксосов, захватил Египет и правил им 13 лет, оскверняя святилища и посягая на жизнь священных животных. В конце концов, законный фараон вернулся из изгнания и выбил узурпатора и его последователей из страны. И, как добавляет Манефон, этот самый Осарсиф, уйдя из Египта, сменил имя на Моисей.
Историки до сих пор спорят, есть ли в этой легенде отголоски реальных событий времен Эхнатона. Тринадцать лет террора, запрет старых богов, предводитель-жрец из Гелиополя (центра солнечного культа) — параллели напрашиваются сами собой. Похоже, что в народной памяти фараон-еретик слился с образом ненавистных гиксосов и трансформировался в зловещую фигуру отступника, поправшего святыни. Это была месть истории, месть традиционного общества человеку, который попытался в одиночку переделать мир по своему образу и подобию. Он проиграл. Но его дерзкая попытка заглянуть за горизонт, найти единого бога для всех людей и построить идеальный город под его лучами навсегда осталась одной из самых загадочных и волнующих страниц в истории человеческой мысли.
Военачальники - Истории о полководцах разных эпох
Дела монаршие - Все могут короли, все могут короли... Про любовь, войну, горе и радость монарших особ
Исторические курьезы - Разное забавное из истории нашего шарика
Библия, история, наука - Библейские сюжеты в контексте истории и науки
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера