Слова свекрови ударили как молния. Альцгеймер? У Максима? Ему же только тридцать два года!
— Это невозможно, — прошептала я. — Людмила Васильевна, болезнь Альцгеймера бывает у стариков.
— Бывает и у молодых, — тихо ответила свекровь. — Редко, но бывает. Особенно если есть наследственная предрасположенность.
Начало этой истории читайте в первой части.
Я вспомнила отца Максима, который умер пять лет назад. Тогда говорили, что у него была деменция, но я не придавала этому значения — казалось, что это обычная старческая забывчивость.
— А дедушка Максима? — спросила я.
— Тоже. В пятьдесят восемь лет начались первые симптомы.
Комната поплыла перед глазами. Значит, все эти странности последних недель — не стресс и не усталость. Это болезнь, которая медленно забирает моего мужа.
Теперь многое становилось понятным. Почему Максим иногда долго стоял перед шкафом, не зная, что хотел взять. Почему мог забыть выключить плиту или воду в ванной. Почему стал путать вкусы — соленое казалось сладким, горькое пресным.
— Как долго вы это знаете? — спросила я.
— Подозреваю месяца два, — призналась Людмила Васильевна. — Но Максим просил никому не говорить. Надеялся, что пройдёт само.
— Пройдёт само? — голос мой задрожал. — Людмила Васильевна, эта болезнь не проходит.
Свекровь села рядом, положила руку мне на плечо.
— Оля, мы ещё ничего точно не знаем. Завтра будут анализы, обследования. Может быть, это что-то другое. Может быть, лечится.
Но в её глазах я видела ту же безнадёжность, что чувствовала сама.
Вечером Максим вышел из спальни. Выглядел он лучше, даже улыбался.
— Извини за сцену с супом, — сказал он, обнимая меня. — Не знаю, что на меня нашло.
Я прижалась к его груди, вдыхала знакомый запах его одеколона. Сколько ещё у нас таких моментов? Сколько времени он будет помнить, как меня зовут?
— Макс, — тихо сказала я, — мама рассказала про завтрашний визит к врачу.
Он напрягся в моих объятиях.
— Мама не должна была говорить.
— Должна была. Я же твоя жена.
— Оля, — он отстранился, посмотрел мне в глаза, — если окажется, что это... что это серьёзно... ты можешь уйти. Я не буду держать.
Слёзы подступили к горлу.
— Максим, о чём ты говоришь?
— Я говорю о том, что не хочу превратить твою жизнь в ад. Если диагноз подтвердится, я буду только хуже. Забуду тебя, забуду всё. Буду как овощ.
— Заткнись, — резко сказала я. — Просто заткнись.
Он удивлённо посмотрел на меня.
— Максим, когда мы расписывались, я клялась быть с тобой в горе и радости, в болезни и здравии. Помнишь такие слова?
— Помню, но...
— Никаких "но". Мы справимся. Вместе.
Ночью я лежала без сна, слушала ровное дыхание мужа рядом. В темноте строила планы: нужно изучить всё о болезни Альцгеймера, найти лучших специалистов, узнать о новых методах лечения. Может быть, есть экспериментальные препараты, может быть, болезнь можно замедлить.
Утром мы втроём поехали в клинику. Максим сдавал анализы крови, проходил МРТ, отвечал на вопросы психолога. Я сидела в коридоре рядом со свекровью, и мы обе молчали.
Результаты будут готовы через неделю, но врач уже после первичного осмотра сказал, что симптомы похожи на раннюю стадию деменции альцгеймеровского типа.
— Есть препараты, которые замедляют развитие болезни, — объяснял доктор. — Полностью вылечить нельзя, но можно существенно продлить период ясного сознания.
— На сколько? — спросила я.
— При раннем начале заболевания... от двух до пяти лет активной жизни. Потом будет прогрессирующее ухудшение.
Пять лет. Максимум пять лет, когда мой муж будет самим собой.
В следующие дни я изучала медицинские сайты, читала истории других семей, столкнувшихся с этой болезнью. Узнала, что нужно делать дом безопасным — убрать острые углы, установить специальные замки, подписать все шкафчики.
Максим начал принимать лекарства. Первые недели казалось, что они помогают — он стал меньше путаться, лучше ориентироваться в пространстве. Но я знала, что это временное улучшение.
Мы составили список дел, которые хотим успеть. Съездить к морю, сфотографироваться в красивых местах, записать на видео его рассказы о детстве, о том, как мы познакомились.
Людмила Васильевна переехала к нам, чтобы помогать ухаживать за сыном. Теперь её смех над опрокинутой тарелкой супа казался не злорадством, а попыткой скрыть боль.
Через полгода Максим уже не мог работать. Память стала подводить всё чаще, появились проблемы с речью. Иногда он не узнавал знакомые предметы, мог полчаса стоять перед зеркалом, не понимая, кто смотрит на него оттуда.
Но были и светлые моменты. Вечера, когда он вдруг становился прежним, рассказывал анекдоты, планировал наше будущее, которого уже не будет. Я записывала каждое такое слово в дневник.
— Оля, — сказал он однажды утром, — я помню, что люблю тебя, но забываю, почему. Расскажи мне нашу историю.
И я рассказывала. Снова и снова. О том, как мы познакомились в университете, как он три месяца не решался пригласить меня на свидание, как делал предложение под дождём, потому что не смог дождаться хорошей погоды.
Каждый день болезнь отнимала у нас что-то. Сначала новые воспоминания, потом старые. Сначала сложные слова, потом простые. Сначала лица дальних родственников, потом близких друзей.
Но любовь уходила последней. Даже когда Максим уже не помнил мое имя, он тянулся ко мне, успокаивался от прикосновений, улыбался, когда я входила в комнату.
— Ты... ты хорошая, — говорил он, не находя нужных слов. — Ты... моя.
— Да, — отвечала я, — я твоя. И ты мой. Навсегда.
Тот опрокинутый суп стал для нас точкой отсчёта. День, когда закончилась наша обычная жизнь и началась другая — трудная, болезненная, но всё ещё наша. День, когда я поняла, что любовь измеряется не годами счастья, а готовностью идти рядом через любую тьму.