Пелагея почувствовала, как на глаза выступают слезы. Снова вспыхнула почти забытая обида. Ей вспомнилось, как провожали ее с детьми из дома их отца. Ни у кого из них не появилось мысли о том, чтобы проводить ее до села, узнать, как она устроилась. И за полгода, что она прожила здесь, ни разу не написали, не спросили, как они живут. А ведь у нее дети ее сына – все, что от него осталось... Если бы Миша знал... Даже на дорогу детям Пелагея сама сварила яйца и картошки, взяла ломоть хлеба и все.
И вот теперь они явились, чтобы Пелагея дала угол свекрови. Хорошо все-таки, усмехнулась Пелагея, что не нашли они этого угла, ведь свекровь была настроена занять целую комнату, если бы она была. Хорошо, что люди в этом селе оказались в большинстве своем хорошими. Хоть и сами пережили немало, Пелагею приняли сердечно, не бросили на произвол судьбы. Ведь она сначала не обращалась ни к кому потому, что не привыкла, что люди могут помогать просто так...
Она вздохнула, поднялась: надо жить дальше, детей поднимать, а родственники... Ну живут же люди без них, а бывает, что без них лучше, чем с ними.
Пелагея заглянула в чугунок – там оставался еще молочный суп, а на столе лежал кусок сала, который щедро оставила бабка внукам.
День начинался пасмурный, но пока сухой, в воздухе чувствовалось даже морозное дыхание приближающейся зимы. Как там они доехали, подумалось Пелагее, лошадь по такой дороге рысью не погонишь, придется шагом ее гнать, а значит, только до райцентра они доедут часа через два-три, а там еще по станице часа полтора, да до их станицы еще часа три. Так что только после обеда доберутся, если ничто их не задержит нигде. Трудно будет старухе, да еще настроение испорчено. Когда ехали сюда, она надеялась, что едет в один конец, а вышло...
Свекровь ехала молча, да, в общем, дочка и не стремилась разговаривать – тоже сидела молча, управляя лошадью. Разные думы одолевали старуху. Вспомнила она, что Пелагея всегда относилась уважительно к ней, даже когда умер сын. У Прасковьи тогда вспыхнула ненависть к невестке, хотя в чем она была виновата, она не может сказать и сейчас. За мужем ухаживала всегда хорошо, до самых его последних дней, против нее никогда голос не поднимала, не то что родные дочки...Готовила всегда на всю семью, убирала, стирала, не отделяя свое от их вещей. Но, видимо, именно ее покорность и терпимость и раздражали домашних. Оказывалось, что и упрекнуть ее не в чем. Однако причины все же находились: то младшая всю ночь капризничала, не давала спать, то старшие что-нибудь нашкодят – во всем была виновата, конечно, невестка, которая не могла правильно воспитать детей. И когда ее терпение кончилось и она решилась уехать от них, сначала это было принято с благосклонностью – сразу на столько ртов станет меньше в семье, да и комната освободится! Только в душе свекрови на мгновение шевельнулась мысль о том, что сказал бы сын, но она тут же прогнала эту мысль: Пелагею никто не гнал, она сама решила уехать.
Ее отсутствие стало заметным сразу: кто-то теперь должен был делать то, что делала невестка. Этого не хотел никто, поэтому начались споры, доходившие до ссор, в семье поселилась неприязнь всех ко всем. А когда старшая, Ольга, привела домой мужика, с которым они потом расписались в сельсовете, то отношения еще больше испортились. Мужичок оказался с ленцой, да еще любитель выпить, на работу в колхоз ходил через день – всегда у него что-то болело. Дома тоже не старался что-то сделать по хозяйству, и это не могла не заметить и не сказать об этом теща. Ольга тут же встала на его защиту, что оттолкнуло ее от матери и от сестры.
Когда собралась замуж и Маруся, то Ольга стала говорить, что матери будет очень трудно, потому что дочка собирается замуж за парня из большой семьи, куда невозможно привести еще и невестку, значит, и второй зять собирается жить с ними. К тому же ее муж поставил условие: или он, или теща. Если ничего не изменится, то он уйдет. На его век, мол, одиноких баб хватит, с руками оторвут! Вот и решила Ольга отвезти мать к бывшей невестке.
А теперь ее мысли были заняты проблемой: куда деть мать? Она не представляла, что будет, когда они вернутся домой. Ведь муж уже, скорее всего, празднует расставание с тещей, а она вернется – здравствуйте вам!
Думала об этом и Прасковья. То она решительно собиралась сказать свое слово: дом ее, она в нем хозяйка, а если кого-то это не устраивает, то могут идти на все четыре стороны. То предлагала разделить стеной дом на две части, прорубить второй вход и таким образом отделить их от себя. Но все это было почти неосуществимо, что и понимала Прасковья. Ей было горько сознавать, что родным дочкам она не нужна.
Пелагея вышла во двор. Солнце уже поднялось над полем напротив дома, изморозь блестела на сухой траве и на новой, рискнувшей взойти после осенних дождей. Двор был покрыт этой травой, что, в общем, было неплохо: не тянулась за сапогами грязь, которая в этих краях была мощной, не давала ни пройти, ни проехать, только гусеничные трактора могли преодолеть ее осенью и весной.
Пелагея еще раз рассмотрела двор. У нее все больше зрела мысль, что действительно нужно строить дом. Она увидела, как это делается в селе: все вместе делают саман, потом все вместе строят дом, обмазывают его, и когда он высохнет, всем селом празднуют «входины», то есть новоселье, вход в новый дом. Хозяева только готовили обед и, конечно, выпивку. Так что и ей можно будет решиться на это. Тем более ей уже говорила об этом и соседка, и другие женщины.
А в том углу, где сейчас остатки курятника от прежних хозяев, она бы поставила сарайчик для козы и для кур, естественно, тоже. Был бы хозяин, было бы легче. Пелагея вдруг подумала, что она могла бы еще выйти замуж и родить еще одного ребенка... Но тут же усмехнулась: вот еще – девка на выданье! Одно приданое чего стоит!
Она вошла в хатку. Было тепло, пахло жилым духом, на кровати посапывали дети. Пусть поспят – в школе каникулы, на улице холодно. Она завела тесто на лепешки, подумала, что в новом доме у нее будет такая печка, в которой можно будет печь хлеб.