Все главы здесь
Глава 19
В тот день Митрофан ушел из Кукушкино. Один ушел. Будто из самого сердца вырвал…
Марфа еще долго глядела ему вслед, руки к груди прижимала, девчонка ее хлюпала носом, не понимая, что случилось, только чувствовала — горе у матери. А раз мамке плохо шибко, то и ей нехорошо.
А он Ворона оседлал, не глядя по сторонам, только раз обернулся — и Марфа в тот миг закрыла лицо ладонями, чтоб не видеть его, чтоб не крикнуть: «Стой! С тобой пойду!»
Купил Митрофан на околице уж почти, у деда Евсея, телегу и упряжь.
— Бери, бери! Чаво она мене, и коня ужо нет. Старый я стал. С печи токма по нужде встаю вона. А харчи унуча на печь подаеть. На што она мене — телега ента?
— От енто благодарствую тебе, деда.
«Токма таперича надоть кумекать, как через лес пройтить».
— Дед, топор давай. Кое-иде просеку придетси рубить мене.
— Так бери, бери, милок!
— Бычка бы мене ишо дед, да кобелька. Не знашь, иде взять?
— Кобелька? — дед Евсей поскреб бороду. — Так ентова добра вона — Гутька ощениласи недели три ужо как! А вот бычка… ня знай.
Дед призадумался, присел на лавку. Тут вышла его внучка из хаты — красивая, молодая девка:
— Дедусь, так у Захарьевны! Она давеча у колодца жалиласи, што чижало ей нынча. Сын-то у город подалси. Одна она, одна-одинешенька.
— Ну таки, Митька, иди за бычком-то. Денег-то есть у тебе?
Митрофан на радостях чуть не расцеловал девку да и деда заодно:
— Есть, есть, деда!
И бегом побежал, куда указала девка.
…Дорога назад оказалась длиннее, чем была. Каждое копыто Ворона в груди отдавалось тяжелым гулом. В голове крутилось: «Все прально я сделал. Где мое место? Там — с дедом и с Настеной, с Мишаней. Да и низя мене у деревне жить! Мало ли чевой? Каторжный я! Усю жисть мене прятатьси. Ничаво, как-нибудь без яе обойдуси. Не схотела баба. Ну и ладно с ей!»
Кое-где Митрофану приходилось здорово орудовать топором, прорубая дорогу для телеги, а иной раз он делал большой крюк, потому что лес стоял стеной, частоколом.
Домой, в Вороний приют, пробирался он не полдня, как в прошлый раз, а два дня. Дед с Настей загрустили, думая, что остался Митрофан с зазнобой своей.
Об этом не говорили, просто жили как уже привыкли, делая свои дела. И лишь Мишаня, малец ведь еще, спрашивал:
— Насть, а Насть, а када ж дядька Митяй вернетси?
— Не знай, Мишутка, — отвечала Настя и вздыхала тяжело.
Миша понимал, что случилось что-то плохое, ему хотелось развеселить Настю, и он говорил:
— Вот поглядишь, завтре проснемси, а дядька Митяй ужо у окна стоить.
Так и случилось.
Настя проснулась еще затемно, будто толкнул кто. Вышла во двор, вдохнула морозный воздух. И в этот миг увидала, как из лесу выходит Ворон, отфыркиваясь, а за ним телега, а на телеге батя, а за телегой бычок идет.
— Батя, любименький! — заорала Настя. — Вернулси!
Да как жа мы ждем тебе!
На крики Насти из хаты выскочил дед в одном исподнем и принялся хлопать Митрофана по спине да приговаривать:
— Ну Митька! Ну Митька, язви тебе у душу.
Митрофан, увидев, как ждали его, как любят его, вырвал с корнем окончательно ту бабу глупую из сердца своего. Здесь его родные, тут, в Приюте. Настенька, дочка названная, дед Тихон, Мишаня. Да где же он?
Не успел подумать, а вот он Мишаня, выскочил из хаты, уже на руки к нему взобрался и шепчет:
— Дядька Митяй, а пошто Настена плакала? Я видал, дядька Митяй. А ты навсегда к нам приехал аль ишо уйдешь?
— Навсегда, Мишаня. Люблю я вас шибко.
— Не брешешь?
— Нет, Мишаня, вот те крест.
И Митрофан широко перекрестился, а вслед за ним и Настенька, и дед.
— Ну давай, налетай. Гляди, чаво привез, — весело закричал он.
Всем миром принялись разгружать телегу. Все там было: и крупа, и мука, и соль, да много всякого. Дед крякнул от радости и снова похлопал Митрофана по спине:
— За кобеля да за бычка тебе отдельныя от мене благодарность будеть.
— Дед, а я ишо в ентот раз самогону малеха привез. Не заругаешь.
Дед перепугался, схватил его за локоть и зашептал:
— Ну ты чево, чево? Тишком надоть. Робятам ить не надоть знать. Молодец! Опосля баньки маленько принимать будем. Ты сховай иде-нябудь. Чтоба робяты не нашли.
…После приезда Митрофана жизнь в Вороньем приюте пошла своим чередом. Вели хозяйство, которое было не так уж мало: коза Манька, телочка Звездочка, бычка назвали Борькой. Резать его пока не стали: сена заготовили достаточно, можно пока откормить. Да и солонины в подполе было вдоволь.
— Мабуть, до весны хватить! — предположил дед.
— Хватить, батя! А то как жа! — ответил Митрофан, он стал деда называть батей, когда вернулся из Кукушкино.
Тихон не возражал. Напротив, он прятал радостную улыбку в усы и строжился, хотя любил Митьку без памяти.
Еще несколько дней после приезда Митрофана было тепло: солнце хорошо пригревало, небо было чистое, земля отдавала последнее тепло.
А потом встали как-то поутру — снегу навалило, даже окна присыпало.
Мужики подготовились к такой оказии заранее. Метелок навертели, пару широких лопат соорудили из того, что в сарайках обнаружили.
Дед Тихон с Митрофаном сгребали снег в кучи, чтоб свободно по двору ходить, а Настя с Мишаней метлой расчищали дорожки почти до земли. Работа шла споро, с шутками и весельем. Миша прыгал по снегу, смеялся, радостно хлопал руками.
Митрофан колотил снег лопатой и думал: «Вот как ладно ить. Родныя оне мене. Приют наш держитси. Мишаня вона как подрос, радуетси. Настенька-красавица, да токма век вековать ей придетси…» — печалился мужик как за родную дочь.
Ворон бил копытом, наблюдал за хозяевами, время от времени фыркал, словно помогал.
Настенька смотрела на чистую дорожку, дышала морозным воздухом, улыбалась: «Не чижалее, чем у деревне было. Усе местя — оно легша, и снег не страшен…»
Об отце и матушке она старалась не вспоминать, не рвать сердце.
…Ели то, что летом и осенью заботливо заготовили: картоху, капусту заквасили, грибов насушили и насолили, огурцов и помидоров в бочках целехоньких посолили.
В свой последний приезд из Кукушкино Митрофан сала привез. Его ели помаленьку, смаковали.
Животных кормили сеном, которое дед с Митрофаном косили в лесу и на берегу ручья. Корова, бычок, коза, конь и куры жили сытно.
В ручье Митрофан прорубил прорубь. Боялись, что не будет в ручье воды, но она была, на счастье. Хотя и снегом можно было жажду утолять да готовить на нем.
А еще Настя варила взвар из сушеных ягод, которых насушила немеряно. Дед еще каких-то травок туда добавлял да кореньев.
— Для здравия енто! — говаривал.
Мишаня носился по двору с Тобиком, щенком, что вырос за месяц до колена мальчишке.
Он прыгал как белка и радостно лаял. Миша бросал ему палки, и пес радостно гнался, подпрыгивал, ловил зубами и снова приносил мальчишке. Смех мальца разносился по двору, радуя сердца взрослых. Миша приносил в жизнь счастье и веселье.
Кот Кузя наблюдал за всеми из теплой хаты, усевшись на подоконник, глаза его огромные, желтые зыркали по сторонам. Иногда кот тихонько мурлыкал, иногда шипел на щенка.
И так, медленно, осторожно, жизнь в лесу обретала порядок. Каждый день повторялся — готовка, кормежка, уборка, забота о животных.
И все это делалось тихо, без спешки, будто время в лесу шло своим течением, считая дни не по календарю, а по снежным завалам и редкому солнцу над елями.
Татьяна Алимова