Все главы здесь
Глава 18
Наутро еще звезда не догорела, а Митрофан уж в седле был. Ворон под ним рвется, пар из ноздрей клубами, копыта стучат по подмерзшей за ночь земле, будто сердце самого Митрофана — тяжко, торопливо. Лес мчится назад, еловые лапы мелькают, а в голове мысли бьются — одни да те же, без конца.
«А вдруг все ж согласится? А вдруг со мной пойдеть? Не токма для себе ведь — и Настеньке легша будеть, и малому Мишке мать найдетси… Господи, как бы устроилоси усе…»
Но тут же другая думка жгла: «А коль откажетси? Коль скажеть мене — ступай прочь? Чаво я? Кто я ей? С лесу я мужик, без роду без племени…Каторжанин».
То радость одолевала Митрофана, то снова грусть наваливалась.
Так подлетел он к Кукушкино, к ее хате направился — там она и стояла, у забора, Марфа, будто его и ждала.
Точно из его снов вышла: платок сбит чуть набок, коса тугая, глаза ясные, руки красные от студеной воды. Видать, стирала на реке. Увидала его — вспыхнула, будто сама заря встала.
— Ох, Митрофан! — выдохнула радостно. — А я думала, не явишьси уж ты больша никада сюды!
Он слез с коня, шагнул к ней — и в глазах у него жар, в груди стук такой, что слова еле нашел:
— Марфа… за тобой ить я. Идем со мной. Не хочу без тебе быть. У нас тама и место есть… Люди добрыя… Деда ты видала, и робятенка тожеть. Ишо Настенька есть.
— Да куды ж, Митрофанушка?
— Ить у лес! Скакать полдни надо отседова.
Она на него посмотрела — и радость, и страх в глазах, и тревога. И вдруг руками замахала, будто отогнать что-то невидимое хотела:
— Чаво ты, чаво? С ума спятил либошто? У лес? У глушь? Да как же я? У мене ж тут усе есть — изба, хозяйство, колодец, соседи. Тута жисть моя началаси, тута и закончу. А там… кто яво знат, чаво тама у тебе. Нет, Митрофан. Лучша ты со мной оставайси! Тут мы проживем ладно да справно.
А в сердце у Марфы вихрь поднялся. Хотела бы она, ой, как хотела, махнуть рукой, пойти за ним, в лес дремучий, хоть на край света. С ним-то не страшно, с ним тепло было бы, как у печи зимней ночью. Но разум крепко держал: «Куды ж? Баба я одна, с детятей малой. Да тут у мене крыша, люди, вода вона из колодца. Там чаво? Токма он? Да глушь, дикие звери, смертушка без молитвы да без свечи».
И потому голос ее, хоть и дрожал, а звучал твердо — от земли своей не могла оторваться. Но в душе — огонь, и глаза ее, когда смотрела на Митрофана, выдавали все: «Люблю. Токма не могу…»
И она так взглянула на Митрофана, что у того ноги подкосились. Сколько желания было в глазах у бабы, сколько любви нерастраченной!
Словно ножом по сердцу те слова резанули Митрофана. Он отшатнулся, а в голове гул: «Остатьси… али уйти? Там — дед с Настеной, приютили мене, подняли больнова, сберегли от смерти. А тут — люба она мене, ох как люба! Дажа с супружницей такова не чуял. Ног нет у мене чичас, сердце рветси к ей!
Зоветь она мене, манить. Как быть?»
Ворон за оградой нетерпеливо бил копытом, будто подгонял хозяина решать скорее.
Митрофан стоял меж двух дорог, и каждая — боль да правда.
Ничего не ответил он, но ночевать остался. Она, счастливая, хлопотала вокруг, накрывала на стол, девчонку свою уложила, сама рядом с ним присела, глаза сияют.
Сердце Митрофана горело — он думал, что уж не придется ему такой ласки ведать, а вот она — теплая, живая, рядом. Ладная такая…
…Но ночь оказалась сначала милой, а после, когда намиловался, тяжелой, словно на грудь камень сложили.
Лежал Митрофан на кровати, ворочался, а в голове вихрь. Вот они, руки Марфины, мягкие, гладят его даже во сне. И взгляд ее ласковый, да шепот тихий: «Останьси… люб ты мене шибко».
А следом появлялась и другая картинка: дед Тихон полет картоху, хмурый, но добрый, Настена смеется, заплетает косу, Мишаня в обнимку с Кузей, счастливый, что сыт и не гоним.
«Они ж мене спасли, — думал Митрофан, стискивая зубы. — Без их бы давно у лесу кости гнили! Зверье бы сожрало. А я чаво? Уйду к бабе? Предам?»
Переворачивался снова и снова, то к стене, то к Марфе, что во сне к нему прижималась. Сладко, тепло… да будто ножом по сердцу: «Кабы остатьси мене тута — им-то как? Деду, Насте?..»
С рассветом вышел к реке, глянул в воду. Лицо свое увидал — и усталое, и постаревшее, будто ночь десяток лет на плечи навалила. Вернулся к хате, Ворон переступал с ноги на ногу, будто звал, фыркал.
И думы снова давили: «Тудысь — кровь, долг, благодарность. Сюды — любовь. А выбрать-то надобно одну дорогу…»
Марфа, расплетя косу, вышла на крыльцо, улыбалась, а утреннее солнце золотом ложилось на ее лицо.
Девчонка малая за подол ее держалась, сонная еще, а сама глядела на Митрофана широко раскрытыми глазами.
Марфа шагнула ближе, руки к нему протянула:
— Останьси, Митрофанушка! Мене без тебе таперича пропадать. Люблю я тебе. А ты — сила да опора. Сам Бог тебе к мене привел.
Слова ее в сердце будто мед лились, да в то же время и ножом по жилам. Хотел он подойти, обнять — и оставаться. Все в нем рвалось к этой бабе, к дому, к девчушке. Свою дочку вспомнил…
А в то же время видится ему Настя — тонкая, с прищуром веселым, как капканы проверяла, деда голос глухой: «Бог рассудить». Видел он, как мальчонка Мишка тянет к нему руки и шепчет «батя».
И все внутри Митрофана клокотало, двоилось, рвалось:
«Здесь — жисть простая, мене привычныя, баба добрыя, теплыя, мужики на рыбалку ходють, робята шумять, старики молодым кости моють. Тама чево? Должон я тама, спасение тама мое… С кем быть? Иде правда? Господь всемилостивый, подсоби мене понять…»
Марфа почти плакала и подливала того же масла в огонь, да другими словами:
— Ну чаво тебе тама, у лесу? Тоска одна-единыя! А тута деревня, люд честной, житье-бытье! Пошто тебе у глушь? С нами оставайси… Зима у скорости придеть. Сгинете тама не за понюшку табаку! А хошь — так и своих сюды вели! — вдруг озарила Марфу мысль.
Митрофан шагнул к ней, ладонью коснулся лица, потом резко отдернул руку, будто обжегся. Ворон за забором заржал, будто напомнил: «Ждут тебя».
Мужик отвернулся, не в силах слова вымолвить. Стоял, боролся сам с собой: сердце кричало — «останься», голова — «возвращайся».
А Марфа, в ту же минуту отвернувшись, думала свое: «Господи, да кабы он осталси… Нешто уйдеть? Чаво мене без нево таперича? Одна-то я с малой совсема пропаду. Душа моя к яму так и тянетси, а язык будто сам слова отгоняеть… И страх мене, и радость рядом».
И от этих дум сердце у бабы сладко и больно ныло, будто сама судьба стояла меж ними.
А вокруг деревня жила своей неторопливой жизнью: где-то собака лаяла, петух надрывался, дым из труб клубами тянулся к небу. Бабы у колодца шушукались, ведра скрипели, мужики мимо шли с топорами — в лес за дровами. Казалось, вся деревня знала, что решается нынче судьба двух человек, только не вмешивалась, а стороной поглядывала.
Татьяна Алимова