Женька не отличалась какой-то особенной, писаной красотой. Откуда ей взяться, писаной красоте, если весь Женькин род состоял из рабоче-крестьянских косточек, веками произрастающих в суровых условиях рискованного земледелия. Мало хлеба, минимум свежих фруктов, долгая зима, холодное, смурное лето, вечная нехватка всего и вся — годами, десятилетиями, поколениями.
Откуда взяться красоте, статности, крови-с-молоком, белоснежным улыбкам и густым, по пояс, косам?
Предки Женьки, бабки-прабабки, да и сама она — были низенькими, усадистыми, коротконогими, но необычайно широкими в кости, как монгольские лошадки. Мелкие, да выносливые. Там, где какая-нибудь королевишна под два метра помрет от натуги, Женькины сродники запросто управятся, да еще и погуляют напоследок — отметят удачное завершение работы песенкой, спетой на ноте «ми». И хорошенько дробушки отобьют малюсенькими ботиночками, справленными на золушкины ножки-крохотули.
В общем, не звезда. Женька прекрасно это знала: в ее городке почти все — не звезды. Так же, как и все, они влюблялись, разлюблялись, выходили замуж и разводились с обыкновенными, в основном невидными, невысокими парнями. Рождались дети, очень похожие на своих неярких, как уточки, родителей. Иногда природа давала выверт, и в поколениях северян появлялось что-то этакое, похожее на жар-птицу. Но Жар-птицы редко оставались в родном гнезде — улетали в большие города, прибиваясь к тысячам таких, как они, Жар-птиц. Сливались с ними и становились одинаковыми, статичными, неинтересными самим себе и другим.
Вот и с Женькой природа сыграла в калейдоскоп. Особой статью не одарила, миндалевидных глаз и шелковых волос не дала. Но зато у Женьки была чудная, длинная, белая шея. Эта лебединая шея с особенной, гордой посадкой головы делала Женьку неповторимой, не похожей на других.
Выяснилось это не сразу — Женька все время ходила с куцым хвостиком или косичкой. Ничего путного с волосами было не сделать. Они вечно вылезали из прически, падали на глаза, не поддавались завивке, не лежали, как положено, в укладке.
А ей хотелось стать яркой. Броской. Да любой девчонке хочется быть красивой. Хотя бы для одного человека. Но куда спрячешь длинный нос? Женьке казалось — он настолько длинный, что даже зрение от этого портится. Глаза вечно косят — мешает «амбразура». Конечно, девочке в семнадцать лет многое в себе не нравится, она ведь еще даже не расцвела толком, но разве в этом убедишь девочку?
С мамой задушевных разговоров не велось — мама Ира так уставала на своем заводе, что порой «му» не могла сказать, вечно брала дополнительные смены, чтобы хоть как-то держаться на плаву: дочку выучить, вырастить, в люди вывести одной надо. Папы нет. Папа свинтил, когда Женьке четыре годика стукнуло. Просто ушел. Не сошлись характерами, видите ли. Папе нравилось выпивать и отдыхать, а мама, зануда редкая, ни того, ни другого не разрешала. Папа устал и собрал вещи.
— Ну и черт с ним, пусть катится, — махнула рукой Ирина, — справлюсь, главное, что борова этого тащить на горбу точно не придется!
Квартира принадлежала Ирине по праву наследства — ее бабушка оставила. Так что никаких переживаний по поводу вынужденного одиночества брошенки у Иры не случилось. Единственное — ребенок требовал внимания и затрат. За все надо платить. Кормить. Одевать. Учить. Вот Ира и кормила, одевала. Воспитывали Женьку в садике, в школе, в колледже. Ну и сама Женька была беспроблемной. Сама, без принуждения, делала уроки. Сама готовила себе и маме нехитрый обед. А уж кинуть белье в стиралку да пропылесосить квартиру — не проблема. Мама слишком много работала, чтобы не позволить себе не иметь в доме нужную и качественную технику, чтобы в холодильнике всегда были хорошие и свежие продукты, чтобы мебель соответствовала нормальному уровню.
Все у Женьки было. Кроме мамы. . .
. . . дочитать на Бусти >>