Мог ли помещик прикинуться дворовым, крепостным, да и прожить в таком образе остаток своих лет?
- Что за бред! – скажете Вы и будете в чём-то правы.
Дворянин, владелец крепостных рабов, и вдруг … самому стать рабом?
Глупость! Ну, глупость же какая несусветная!
Однако, каких только чудачеств не случалось в царской России в период крепостничества!
Есть у Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина интересный роман, его последнее произведение, законченное незадолго до смерти писателя в 1889 году. Называется он «Пошехонская старина». Это – повествование о детстве молодого дворянчика Никанора Затрапезного в эпоху крепостного права. Сам автор планировал написать о «весёлой помещичьей жизни».
Среди многочисленных персонажей этого романа можно выделить тётку Никанора по отцу, Анфису Порфирьевну и её мужа, штабс-капитана Николая Абрамовича Савельцева, живших в усадьбе Щучья-заводь.
Имение это было небольшое, всего 80 душ и 500 десятин земли. Управлял им ранее свёкор, Абрам Семёныч Савельцев. Скупой старик вёл уединённую жизнь, ни сам к соседям не ездил, ни к себе никого не принимал. Жестоким его назвать было нельзя – не бил, не калечил, но, видимо, от безделья был весьма хитроумен на выдумки по части отягощения крестьян. Про него даже говорили, что он не мучит, а именно «тигосит». Словно товарищ прапорщик в армии, Абрам Семёныч умудрялся находить «занятия» для крестьян, так что те почти не сходили с барщины. Как солдат в армии не должен был слоняться по гарнизону без пользы дела, так и его крестьяне постоянно что-то делали «благодаря заботе» помещика.
В довершение ко всему, Савельцев был слишком охоч до женского пола – содержал у себя в доме целый гарем, во главе которого стояла дородная экономка Улита Саввишна, который было лет по 30-ть. Её старик «оттягал» у собственного мужика. Улита была полной хозяйкой в доме и имела на барина огромное влияние. Ходили даже слухи, что стариковы деньги, в виде ломбардных билетов на предъявителя хранились у неё. Тем не менее, отпустить женщину на волю он побоялся – подозревал, что та запросто может сбежать от него. Но её сыновей-подростков отпустил – поместил их «в учение в Москву».
Абрам Семёныч от законного брака имел сына, Николая Абрамыча, который служил в армии. Правда, с ним он был не в ладах, и помогал ему крайне скупо. С своей стороны, сын отвечал ему тем же и в особенности «точил зубы» на Улиту, обещая той разобраться как следует после кончины родителя.
В полку Савельцев-младший пользовался дурной репутацией (это мягко сказано). Одним словом, «зверь»! И это в то время, когда жестокое обращение с подчинёнными не воспринималось чем-то ненормальным. Зуботычины, палки, шпицрутены – всё это считалось «мерами воспитательного характера». Однако, сами вояки признавали, что карать необходимо было лишь «за дело», но Савельцев и здесь преуспел. Варвар-истязатель, он калечил людей беспричинно, по собственному хотению.
Кроме того, Савельцев и в своей, офицерской, среде уважением не пользовался. То, что он дебоширил в пьяном виде, это было пол-беды. Такой образ жизни был широко распространён. Но Савельцев был «нечист на руку». Иными словами, воровал казённые деньги, т.е. подставлял своих сослуживцев. Причём делал это откровенно нагло, по тупому, а не так, как это было принято в офицерской среде, умненько, с толком, «с благоразумной экономией». Длительная безнаказанность приводила к вседозволенности.
Собственно, а чем салтыковский Савельцев отличается от нынешних вполне реальных Тимуров Ивановых и Старовойтов?
«Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Эти слова принадлежат английскому историку Джону Дальбергу-Актону.
Савельцева-младшего женили на женщине, как говориться, «с характером». Анфиса Порофирьевна была самой младшей из всех дочерей, но в семье её не любили за необыкновенную злобность, и прозвали лаже «Фиска-змея». В результате она «просидела в девках» до тридцати лет, несмотря на то, что приданое за ней сулили весьма хорошее.
Отношения мужа и жены были прескверные. Муж оказался не просто истязателем, а настоящим палачом (в прямом смысле этого слова) и частенько поднимал руку на свою вторую половину. Будучи уже с утра пьян и разъярён, он был готов убить любого, кто попадётся ему под руку. Буквально зарыть живьём в могилу. Замелькало серьёзное увечье – муж подзывал деньщика, коренастого инородца Семёна, и приказывал ему бить смертным боем женщину по любому поводу. Никакие крики и стоны не помогали – рота Савельцева квартировала в глухой деревне, и на крики никто внимания не обращал.
Анфиса Порфирьевна, понимая свою незавидную участь, тем не менее, таила злобу, надеясь отомстить когда придёт время. Кто знает, что может случиться! Муж – пьяница, а там и Кондратий может прийти неожиданно. Отравить муженька, тем не менее, она не решалась – зачем из-за постылого идти на каторгу? Придёт-придёт времечко-то!
И вот, наконец, старик Савельцев умер, и власть оказалась в руках у сына. Естественно, что тот первым делом стал справляться насчёт припрятанного капитала. Однако, дворня ничего не ведала, а Улита молчала как рыба.
Накачавшись чаем с ромом, Савельцев рассверипел, и посадил Улиту в холодную, а поутру велел раздеть её и всыпать ей 200 ударов нагайкой. Однако, слабая женщина не выдержала и 70-ти ударов и от нанесённых ею побоев тихо скончалась.
На испуг старосты, что, мол, как бы чего не вышло, не быть в ответе за умершую, Николай Абрамыч расхорохорился ещё более и пообещал запороть каждого, кто посмеет открыть рот. Расправа, мол, у меня короткая.
За ночь половина дворни, естественно, разбежалась и донесла на сумасброда городским властям. Савельцев, поняв, что дело может окончиться плохо, как и предупреждал староста, решил наведаться к исправнику и сунул тому взятку. Тот постеснялся, но таки принял.
В те времена дела такого рода считались лакомым куском для всякого рода чиновников. Каждый надеялся ухватить себе выгоду. В результате в имение понаехало множество делегаций во главе с самим исправником. Покойницу вырыли и осмотрели на предмет, целы ли кости. Типа – были ли какие зверства при наказании, или нет. Оказалось, что увечий нет и все кости целы. В акте так и написали, что раба Божия Иулита умерла от апоплексии, хотя и была пред тем «отечески наказана».
После этого чиновная братия всю ночь пировала в доме Савельцева, давая знать, что дело окончено.
Однако, замять его до конца не получилось. Дело получило широкую огласку в губернии – через четыре месяца помещика вызвали в губернский город, после чего в имение нагрянула новая ревизия во главе с губернским следователем. Улиту опять вырыли и тщательно осмотрели, но опять ничего серьёзного не нашли. Из допросов выяснили, что покойница была перед смертью пьяна и умерла от апоплексии. Прошло ещё четыре года.
Тем не менее, дело для Савельцева бесследно не окончилось. Факт кровавой расправы был налицо и в губернии в конце концов возобладало мнение, что имел место один из видов превышения помещичьей власти. Дело переходило из инстанции в инстанцию и, в конце концов, дошло даже до Петербурга, где высшие власти, наконец безапеляционно решили, что отставного капитана Савельцева, как недостойного дворянского звания, следует лишить чинов и дворянства, и отдать без срока в солдаты в дальние гарнизоны.
Для Николая Абрамыча наступили чёрные дни – его охватил панический ужас. Моментально он прокрутил в голове, как с ним, провинившимся дворянином, теперь будет обращаться фельдфебель. Увечья от любого старшего по званию! Бесконечные побои! Да, не дай-то Бог, попасться своим солдатам на глаза – мало ли кто дознается! А как он станет переходить с партией арестантов, с мешком за плечами, в сопровождении конвоя, по этапу из одной сибирской крепости в другую? Нет, нет - он не выдержит! Лучше руки на себя наложить!
Тут-то, наконец, и пришло времечко для хитроумной и терпеливой Анфисы Порфирьевны, которая посоветовала мужу сказаться мёртвым.
Что, мол, тут такого? Полицейских ублаготворим, а похороны устроим с пустым гробом. А ты, мол, будешь жив-живёхонек тихо поживать у себя же в имении, которое придётся переписать на неё, Анфису.
Выбор у изверга и сумасброда оказался невелик. Или на тот свет, или в солдаты, или послушать жену.
Тут совсем кстати помер старый дворовый Потап Матвеев и хоронить пришлось по-настоящему. Крепостного похоронили с подобающими старинному дворянину почестями в барском гробу, а на похороны пригласили благочинного и дали знать исправнику.
В результате наверх было донесено, что приговор над отставным капитаном Савельцевым не мог быть приведён в исполнение из-за смерти последнего.
Отныне Николай Абрамыч стал влачить жалкое существование. Тут уж над ним его супруга оторвалась!
Кому-то может показаться, что история сия невероятная. Мол, выдумал Салтыков-Щедрин – по этой части писатели большие мастера была.
Ан нет! В основе рассказа лежит подлинная история некоего калязинского помещика Милюкова. Приговорённый к ссылке за уголовщину, он, подобно салтыковскому Савельцеву, предпочёл существование «живого трупа», в обличье крепостного человека.
Так что, это – ещё одно доказательство того, что помещики были ещё большим быдлом, чем сами крепостные.