— Ты украла его, а еще врала мне всю жизнь! — Ксения метнула последнюю вазу в доме в стену, только черепки брызнули. — Ну и оставайся с этим…
— Ксюша, остановись, — умоляла ее Инна. — Не надо так.
— А лучше как ты, смотреть в лицо, улыбаться и врать? Притворное сочувствие изображать? — дочь трясло, словно в ознобе.
Незадолго до этого...
Инна Павловна разбила фамильный сервиз.
Осколки фарфора усеяли паркет гостиной, белые с синим узором черепки, словно лепестки невиданных цветов. Инна стояла посреди этого безобразия, смотрела на дрожащие руки и думала, вот они, те самые пальцы, что когда-то заставляли зал консерватории вскакивать на ноги. Господи, как давно это было…
На безымянном пальце белела полоска, след от обручального кольца. Сняла три года назад после похорон Володи.
А сервиз-то был свадебный. Подарок от его родителей, между прочим. Хранила все эти годы как зеницу ока, а тут — на тебе. Руки подвели.
— Совсем разваливаюсь, — подумала она, — как старая кляча какая-то.
— Мам, ты что там грохнула? — из коридора донесся голос Ксении.
— Ничего страшного! — откликнулась Инна, хватаясь за веник.
Ксения вошла в гостиную, остановилась на пороге. Ей было двадцать шесть лет. Инна вздрогнула, дочь выросла копией отца. Те же прямые темные волосы, тот же чуть вздернутый нос. Только вот талант не унаследовала. Ксюша была милой, доброй девочкой, но скрипачкой, увы, посредственной. В камерном оркестре третьим составом сидела, и то хорошо. Что уж там говорить.
— Мам, это же бабушкин сервиз! Ой, мамочка!
— Знаю.
Инна присела на корточки, собирая осколки в совок. Колени хрустнули, как сухие ветки.
— Руки не держат что-то. Возраст, наверное. Старость не радость, как говорится.
Ксения подошла ближе, остановилась у рояля, единственной настоящей ценности в доме, которую Инна не продала после смерти мужа. Да и как продашь? Это же не просто инструмент. Это вся жизнь, понимаете?
— Мам, я хотела тебе сказать... — Ксения замялась, теребя край своего свитера, как в детстве косичку. — В общем, я выхожу замуж. Предложение уже получила.
Вот тогда-то Инна и выронила совок. Осколки снова рассыпались по паркету, зазвенели, покатились под рояль.
— Как горох рассыпался, — подумала она бессмысленно.
— Замуж? — только и смогла выдавить Ирина, язык словно к небу прилип.
— Да. Его зовут Дмитрий. Он... Он композитор. Джазовый.
Джазовый композитор. Ну надо же. Инна медленно поднялась с колен, отряхнула руки. В зеркале напротив мелькнуло отражение, женщина пятидесяти двух лет, с седыми прядями у висков, которые она уже месяц не красила. Морщины вокруг глаз стали глубже, под глазами залегли тени. Мешки, если честно.
А Ксюша стояла рядом, молодая, гладкая, сияющая, как начищенная ложка. В двадцать шесть Инна играла в Вене. А в пятьдесят два преподает бездарным детям богачей с оплатой за час.
Хватает на коммуналку и еду, что уж там. На краску для волос нет, вот ведь…
— Сколько ему лет? — спросила Инна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Тридцать. Мам, ты не против? Я знаю, папа не одобрил бы джаз, но...
— Не против, — Инна махнула рукой. — Конечно. Когда познакомишь?
— Он завтра придет на ужин. Хочет официально попросить твоего благословения.
Инна усмехнулась про себя. Какое благословение она может дать?
На следующий вечер Инна надела единственное приличное платье — темно-синее, купленное еще при Володе для какого-то концерта. Наряд висел на ней мешком, похудела за эти годы, надо сказать. Как спичка стала. Подкрасила губы помадой, которая уже крошилась от старости, пригладила непослушные волосы.
В зеркале на нее смотрела усталая женщина с потухшими глазами. Да что там говорить. Самая настоящая пожилая женщина, хоть в сказке про Кощея снимай.
***
Дмитрий пришел с букетом белых роз.
— Для мамы невесты, — улыбнулся он, протягивая цветы.
— Ну надо же, — подумала Инна, — букет принес.
Потертая кожаная куртка, трехдневная щетина, в карих глазах — тот особый блеск, который бывает у творческих людей. Или у тех, кто себя таковыми считает. Инна приняла розы, руки у нее тряслись. Поставила в вазу, единственную уцелевшую. Подумала, что слишком сильно волнуется.
— Инна Павловна, — Дмитрий разглядывал фотографии на стенах. — Ксюша столько о вас рассказывала. Я, конечно, джазовый музыкант, но всегда мечтал понять классическую школу. Это основа всего, верно?
За ужином говорили о свадьбе. Ксения сияла как медный таз, Дмитрий шутил, Инна кивала и улыбалась. Котлеты вышли суховатыми, засиделась у плиты, задумалась. Салат пересолила, рука дрогнула, черт возьми. Но никто, кажется, не заметил. Или из вежливости промолчали.
— А как вы познакомились? — спросила Инна, разливая чай.
Чайник тоже дребезжал в руках.
— В клубе, — Ксения покраснела, как свекла. — Три месяца назад. Я там подрабатывала с квартетом, ну знаешь, за копейки играла. Дима подошел после выступления, сказал, что я играю классику как джаз. И что это прекрасно.
— Через месяц я сделал предложение, — добавил Дмитрий. — Понял сразу — Ксюша моя муза.
— Ну-ну, — подумала Инна. — Тоже мне, нашел музу.
Инна отпила чай — горячий, обжег язык. Аж слезы на глаза навернулись. Когда-то и она была чьей-то музой. Давно. Сто лет назад.
Ксении позвонили с работы, что-то случилось с программой концерта на следующей неделе, нужно было срочно обсудить. Она извинилась, убежала в свою комнату говорить по телефону. Дмитрий остался с Инной на кухне. Разглядывал фотографии на стенах. Инна в Ла Скала, с Володей после концерта, совсем молодая, с длинными волосами до пояса.
— Это вы? — он подошел ближе к снимку. — Невероятно. Ксюша говорила, вы больше не выступаете.
— После смерти мужа... незачем.
— Сыграйте что-нибудь. Пожалуйста.
Инна хотела отказаться. Что она может сыграть? Пальцы одеревенели, техника утрачена. Но Дмитрий смотрел с такой надеждой, что она не выдержала. Прошла в гостиную, села за рояль.
Пальцы сами нашли знакомые клавиши. Соната Володи, та самая, последняя, которую он написал специально под ее технику. Сложнейшая вещь, с переходами, которые мог исполнить только виртуоз. Инна закрыла глаза и заиграла.
Как она привыкла, отдавая всю себя.
Музыка лилась, заполняла комнату, выплескивалась за окна. Инна забыла про гостя, про возраст, про варикозную сетку на ногах и таблетки от давления на тумбочке. Она снова была той, которая покоряла залы, той, ради которой писали сонаты.
Когда последний аккорд растаял в воздухе, она открыла глаза. Дмитрий стоял рядом с роялем, и в его взгляде было потрясение. Настоящее, как будто его ударили мешком по голове.
— Вы... Господи боже мой, вы же гений! — выдохнул он. — Ксения никогда так не сможет. Никто не сможет. Это не просто техника, это... Будто вы умираете с каждой нотой и воскресаете с каждым аккордом.
Инна смутилась, опустила крышку рояля. Жених дочери был в восторге от будущей тещи. Что он несет, подумала она. Какой там гений, старая кляча с больными суставами. В гостиную вернулась Ксения, раскрасневшаяся, взволнованная, вся на нервах.
— Все уладила! — она подбежала к Дмитрию, поцеловала его в щеку.
Инна заметила, как он ответил на поцелуй, механически, рассеянно. Взгляд его все еще был прикован к роялю. Или к ней? 2 ЧАСТЬ РАССКАЗА🔔