Лето в Уральском городе было жарким и сонным. Солнце разливалось по мощёным улочкам, заливая светом скромные дворики. В одном из них, за хлипким, давно не крашенным забором, Нина выгуливала трехлетнего внука Гошу. Сорок пять лет, недавняя потеря мужа наложили на её ещё милое, с русыми кудрями лицо, отпечаток отрешённой печали. Лишь мальчишка, как умел, пытался вернуть бабушку к жизни, сжимая в своих цепких, не знающих жалости пальчиках, то котёнка, то жука.
— Баба, смотри, я жука поймал! Он пищит, он очень обрадовался! — бежал он, спотыкаясь о собственные ноги.
Нина машинально разжимала его кулачок, выпуская на свободу очередное испуганное существо. Её взгляд был пуст, пока с улицы не донёсся нарастающий гул. Небольшой трактор с грохотом ворошил старые бордюры напротив их дома. К обеду шумная компания рабочих во главе с соседом, недавно изгнанным с официальной работы за пьянство, переместилась в его двор. Разделявший владения забор был так ветх, что Нина, пропалывая заросшую морковную грядку, слышала каждый их вздох.
Разговор за забором вёлся дурашливый, мужской. Обсуждали бритьё подмышек, смеялись грубовато, но беззлобно. Нина почти не вслушивалась, погружённая в свои мысли, пока тишину не разорвал визгливый, пронзительный крик. Между досок забора, словно разъярённая фурия, показалось багровое от ярости круглое лицо соседки Галины.
— Ты что тут подслушиваешь, га.дина?! — завопила она, сотрясая хлипкую ограду. — Мужа своего в гроб свела, теперь на моего глаз положила? Ничего не выйдет! Я тебе все кудры повыдираю!
Словно ошпаренная, Нина бросилась в дом, плотно притворив дверь на веранду. Её сердце бешено колотилось. За спиной, на улице, продолжался истеричный ор. Вскоре к нему добавился грохот и мужской рёв. Галина с воплями «Убивают!» носилась по своему двору, удирая от супруга, размахивавшего поленом. Нина стала беспокоиться, что этот шум разбудит внука, который уснул на диване после обеда.
Этот абсурд длился уже почти год. С того самого времени, когда у Галины, как говорится, «поехала крыша». Все беды своей семьи она валила на вдовую соседку. Сына посадили — Нина нажаловалась. Муж запил — она же и виновата, «сглазила». Ревность её была слепа и беспочвенна. Нина и близко не подходила к её опустившемуся алкашу, живя тихо с неженатым сыном и работая удалённо бухгалтером. Участковый лишь разводил руками. До суда Нина не хотела опускаться, боясь непредсказуемой ответной реакции.
***
Тишина во дворе наступила так же внезапно, как и начался скандал. Нина, прислонившись лбом к прохладному стеклу на веранде, чувствовала лишь леденящую пустоту и унизительную беспомощность. Слёз не было — они давно иссякли. Осталась лишь глухая тоска и вопрос: «Доколе?»
Её разбудил тихий плач Гоши, испуганного грубыми криками. Она взяла его на руки, качая и шепча утешительные слова, и в этот момент что-то внутри неё перещелкнуло. Эта хрупкость в её руках нуждалась в защите. Её тихий мирок, её последнее пристанище — и то было под угрозой.
На следующий день, когда Галина, похмельная и злобная, вновь начала выкрикивать оскорбления через забор, Нина не убежала. Она вышла во двор. Спокойно, не спеша, подошла к самому забору и посмотрела прямо на соседку. В её взгляде не было ни страха, ни злобы — лишь холодная, отстранённая решимость.
— Галина, — голос Нины прозвучал непривычно твёрдо, заглушая ругань. — Заткнись.
Соседка опешила на секунду, но тут же перешла на новый визг.
— Это я тебя заткну! Ш..ха…
— Следующее твоё слово, — перебила её Нина, — будет записано на диктофон моего телефона. А завтра с ним пойдёт моя официальная жалоба уже не участковому, а его начальнику, в прокуратуру и в редакцию местной газеты. За клевету, оскорбление и хулиганство. Хочешь, чтобы весь городок узнал, как ты лаешь целыми днями? И чтобы твой сын, когда выйдет, узнал, что мамаша — главная сумасшедшая района?
Она не повышала голоса. Она просто говорила, глядя в глаза ошарашенной женщине. Галина пыталась что-то выкрикнуть в ответ, но слова застревали у неё в горле. Она ждала слёз, бегства, испуганного шороха занавесок. Она не ждала спокойного, железного отпора.
— И ещё, — продолжила Нина, — если ты хоть раз кинешь в мой двор хоть камень, хоть окурок, я вызову наряд, и они составят протокол. У меня всё сказано.
Развернувшись, она пошла назад в дом. Со стороны соседей стояла оглушительная тишина.
На следующий день во дворе Галины было тихо. Через день — тоже. А через неделю Нина, выходя вечером поливать цветы, увидела за забором её сына, который приехал на побывку. Он молча кивнул ей, а позже, вечером, к Нине подошёл её собственный сын.
— Разбирался сегодня с тем соседом. Говорит, его половинка после твоего разговора дня два молчала, как рыба, а потом рыдать начала. Говорит, «она меня ведьмой обозвала». Но орать перестала.
Нина вздохнула. Она не испытывала радости. Лишь горькое облегчение. Она понимала, что это не конец. Скорее всего, это лишь передышка. Но теперь она знала, что у неё хватит сил не прятаться. Она будет жить. Ради себя. Ради внука, который снова смело бежал по траве, пытаясь поймать очередного «обрадовавшегося» жука.
***