В тот день на пороге моего медпункта стоял человек, которого вся деревня считала покойником уже пятнадцать лет.
Я сперва и не признала. Стоит мужик, худой, изможденный, в одежде чужой, городской. Лицо - сплошь морщины, как кора на старой березе, а под глазом шрам белый, рваный. И только когда он глаза поднял, у меня сердце оборвалось и в пятки ушло. Глаза-то Вовкины были. Вовки Титова, Полиного мужа. Такие же синие, как васильки во ржи, только выцвели они, будто на солнце долго лежали.
- Семёновна... - голос хриплый, надтреснутый. - Это я.
А я стою, как вкопанная, и слово вымолвить не могу. Руки сами по себе к пузырьку с корвалолом тянутся. Вова, которому мы пятнадцать лет назад всей деревней заочно поминки справляли. Который уехал на заработки в город да и сгинул, как в воду канул. Ни весточки, ни слуха. Полина тогда почернела вся от горя.
Ох, какая у них любовь-то была! Помню их еще совсем молодыми. Вова - смышленый парень, гармонист, весельчак. А Поля - тихая, румяная, коса до пояса. Он как глянет на нее - она вся и вспыхнет, как маков цвет. Жили душа в душу. Он для нее скворечник под окном смастерил, красивый такой, с резной крышей. Говорил: «Вот, Полечка, как и скворцы весной - я всегда к тебе возвращаться буду, где бы ни был». И каждую весну они вместе ждали этих скворцов, и те прилетали, селились, птенцов выводили. Счастье их было простое, как полевой цветок, но такое настоящее.
А потом пришли лихие годы, работы в колхозе не стало. Вова, как и многие мужики, подался в город, на стройку. Обещал через полгода вернуться с деньгами, дом подправить. Целовал Полину на прощание у самой калитки, а она держалась за его рубаху, будто оторвать от себя боялась. «Ты только возвращайся, Вовочка», - шептала. А он смеялся: «Да куда ж я от тебя денусь, глупая моя! Жди».
И она ждала.
Первый год она бегала на почту каждый день, всё ждала весточки. Второй год - ходила как тень, глаза потухли, и платок на голове съехал набок, будто и сил поправить не было. Люди в деревне поговаривали разное: кто - что сгинул парень, кто - что новую семью завел. А Полина никого не слушала. Утром выйдет на крыльцо, взглянет на скворечник и ждет. Скворцы прилетали и улетали, а Вовки всё не было.
Через пять лет пришла бумага, что числится он пропавшим без вести. Вот тогда Полина и сломалась. Не плакала - слезы, видать, все выплакала, - а просто застыла. Ходит, всё делает на автомате, а в глазах пустота, как в заброшенном колодце. Я к ней и так, и эдак, чаем отпаиваю, а она сидит, комкая в руках краешек старенькой скатерти, и смотрит в одну точку, за окно, на тот самый скворечник, который уже покосился и облупился от дождей и ветров.
А потом появился в ее жизни Михаил. Мужик наш, деревенский, вдовец. Спокойный, неразговорчивый, надежный. Он не говорил красивых слов. Он просто пришел и молча починил ей прохудившуюся крышу. Потом дров наколол на всю зиму. Он ходил вокруг ее горя на цыпочках, не тревожил, а потихоньку отогревал своим молчаливым теплом.
Через семь лет после Вовкиного исчезновения они расписались. Тихо, без свадьбы. Деревня вздохнула с облегчением: хоть одна изболевшаяся душа приют нашла. Вскоре у них и сынок родился. Жили они негромко, но ладно. Полина оттаяла, щеки снова порозовели, в глазах жизнь появилась. И только иногда, весной, я замечала, как она подойдет к окну и долго-долго смотрит на старый, пустой скворечник...
И вот теперь, спустя пятнадцать лет, на моем пороге стоял Вова. Живой.
- Что с тобой было-то, родимый? - спрашиваю, а у самой голос дрожит.
И он рассказал. История страшная, как в кино. Попал он в городе, под машину. Травма головы сильная была, память отшибло начисто. Ни кто он, ни откуда. Документы украли, пока без сознания был. Долго лежал в больнице, потом скитался, перебивался случайными заработками. Жил как во сне, с дырой вместо прошлого. А несколько месяцев назад упал с лесов, снова головой ударился. И память начала возвращаться. Сперва обрывками, вспышками... Запах сена, Полино лицо, скворечник под окном... И вот он здесь. Добрался на перекладных, почти пешком.
Я слушала его, а у самой душа в клочья. Вот ведь как жизнь поворачивает, прости Господи.
- А Поля... Полечка как? - спросил он, и в голосе столько надежды было, что мне дышать стало трудно. - Ждет?
Что я ему могла сказать, милые мои? Как резать по живому? Я молча налила ему валерьянки, протянула стакан. Руки у него ходуном ходили, стакан о зубы стучал.
- Иди, Вова, - говорю. - Иди домой. Сам все увидишь.
Он пошел к своему дому, а я следом, поодаль. Не могла я его одного отпустить. Сердце чуяло беду.
Вот он, их старый дом. Подправленный, с новой трубой. Из трубы дымок вьется. А у крыльца мальчишка лет семи возится с какой-то деревяшкой. Вова замер у калитки, вцепился в нее так, что костяшки побелели. Дверь на крыльцо отворилась, и вышла Полина. Пополнела, осунулась немного, но все та же - родная.
- Миша, ты скоро? Ужин стынет, - крикнула она в сторону сарая.
И тут она увидела его.
Знаете, я много в жизни видела. И горе, и смерть. Но такого взгляда - никогда. В нем было всё: и неверие, и ужас, и радость, от которой можно умереть, и страшная, неминуемая боль. Она сперва шагнула к нему, руки протянула, как во сне... И замерла.
Из сарая вышел Михаил. Спокойный, кряжистый. Увидел Владимира, увидел лицо Полины - и всё понял без слов. Он не закричал, не бросился с кулаками. Он просто опустил топор, который нес в руке, и встал рядом с Полиной, чуть позади, словно опорой ей.
А Вова смотрел на них, на мальчика у крыльца, на беременный Полин живот, который уже угадывался под платьем, и синие его глаза темнели, наполняясь такой тоской, что, казалось, все осенние дожди собрались в них.
- Поля... - выдохнул он.
Она молчала. Только по щеке ползла скупая, тяжелая слеза. Она посмотрела на него так, как смотрят на старую фотографию, на призрак из прошлой жизни. С любовью, с нежностью к тому, чего уже никогда не будет. А потом медленно, как во сне, повернулась и взяла Михаила под руку. Крепко-крепко.
Это было ее ответом. Без слов.
Вова всё понял. Он просто кивнул, развернулся и пошел прочь от своего дома, от своей Полины, от своей жизни, которую у него отняли, а потом вернули, когда она стала ему уже не по росту. Шел, не оглядываясь. А спина у него была такая, знаете, будто на нее разом все эти пятнадцать непрожитых лет навалились.
Он уехал в тот же вечер. Больше его в Заречье никто не видел.
А на следующее утро я увидела, как Михаил, хмурый, с застывшим лицом, приставил к дому лестницу и снял старый, покосившийся скворечник. Не сломал, нет. Аккуратно снял и унес в сарай. Навсегда.
Вот и скажите мне, дорогие мои, кто в этой истории прав, а кто виноват? Она ведь ждала. Долго ждала. Но, может, просто... не дождалась?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.