В тот день, когда я поняла, что ношу под сердцем его ребенка, я впервые по-настоящему испугалась своего мужа. Не его резких слов или вспышек раздражения, к которым я почти привыкла, а той ледяной пустоты в его глазах. Она разрасталась с каждым днем, как чернильное пятно на чистой скатерти, вытесняя прежнего Стаса — мальчика с горящим взглядом и кривой ухмылкой, которого я полюбила еще в девятом классе.
Мы росли вместе на одной улице, в пыльном мареве провинциального лета, среди запахов горячего асфальта и цветущей липы. Наши чувства были простыми и ясными, как вода в роднике. Он — амбициозный, дерзкий, с вечным огнем в глазах, всегда искавший, где бы провернуть «темку», как он это называл, чтобы вырваться из серости нашего городка. Я — тихая, домашняя, мечтавшая о простом, земном счастье: крепкой семье, запахе яблочного пирога по воскресеньям и герани на подоконнике. Мне, в моей наивности, казалось, что наши мечты, хоть и смотрели в разные стороны, могли сплестись в одну крепкую, общую нить.
Помню, как-то вечером, после выпускного, мы сидели на нашей скамейке в старом парке. Он сжимал мою руку и говорил, глядя куда-то поверх темных верхушек тополей:
— Вот увидишь, Ленка, я вырвусь отсюда. Я тебе весь мир к ногам брошу. Будешь у меня в шелках ходить, на Мальдивы летать.
А я прижималась к его плечу и шептала:
— Мне не нужны Мальдивы, Стас. Мне нужен ты. Просто будь рядом.
После школы он отказался от института, презрительно фыркнув: «Пять лет штаны протирать? Не для меня. Пока эти ботаники конспекты строчат, я уже деньги делать буду». Он крутился, пробовал что-то перепродавать, занимался ремонтом компьютеров, но глаза его оставались голодными, вечно ищущими короткий путь к успеху. А я поступила на филологический, и пока корпела над учебниками, наши миры начали медленно, но неотвратимо расходиться.
•••
Мы поженились на втором курсе, устроив скромную свадьбу. Сняли крохотную «однушку» на окраине, и я с упоением вила наше гнездо. Повесила светлые ситцевые занавески, расставила на полках любимые книги, и, конечно, привезла от мамы горшочек с геранью. Этот терпкий, чуть горьковатый запах был для меня запахом дома, уюта, правильной, настоящей жизни.
— Бабушатником пахнет, — смеялся Стас, заходя на кухню.
— Это пахнет домом, — улыбалась я, и он, обняв меня, вдыхал аромат моих волос и соглашался:
— Ладно, пусть будет дом. Наш дом.
Первый год был счастливым. Он много работал, приходил уставший, но все еще мой. Мы ужинали на крохотной кухне, строили планы, смеялись. Я помогала ему составлять какие-то объявления, вела его скромную бухгалтерию. Денег было мало, но нам хватало. Хватало нашего тепла.
А потом все изменилось. Резко, почти за месяц. У Стаса пошли в гору дела. Он купил хорошую, почти новую машину, стал носить дорогую одежду. На мои вопросы, откуда деньги, отмахивался: «Кручусь, Ленка, не твоего ума дело. Главное, что ты ни в чем не нуждаешься».
Он приносил мне дорогие подарки, но они казались холодными. Флакон французских духов вместо букетика полевых ромашек, которые он раньше рвал для меня по дороге домой. Золотые серьги вместо шоколадки, которую мы делили на двоих. Он становился все более чужим. Его телефонные разговоры стали тише, он выходил на балкон, плотно прикрывая за собой стеклянную дверь. Возвращался поздно, пахнущий чужими духами, дорогим алкоголем и тревогой, которую я научилась безошибочно угадывать. И та пустота в его глазах… она росла.
Однажды вечером я ждала его с ужином. Приготовила его любимые котлеты, испекла шарлотку. А он пришел за полночь, раздраженный и злой.
— Что за похоронное лицо? — бросил он вместо приветствия.
— Я волновалась. Ты даже не позвонил.
— Дела были, Лена! Дела! Я не в бирюльки играю, я деньги зарабатываю, чтобы ты тут в своей норке спокойно сидела!
Он швырнул на стул дорогой пиджак, и из кармана на пол выпала толстая пачка денег, перетянутая резинкой. Я смотрела на эти купюры, и они казались мне грязными, неправильными. В ту ночь он впервые не извинился.
•••
В ту весну тест показал две полоски. Моя первая реакция — оглушительное, слепое счастье. Я представляла, как обрадуется Стас, как этот малыш растопит лед между нами, вернет нам нашу прежнюю близость, заполнит ту пропасть, что разверзлась между нами. Я приготовила праздничный ужин, надела его любимое платье. Он пришел поздно, как всегда. Я, сияя, протянула ему маленькую коробочку, в которой лежал тест.
Он открыл. Посмотрел. И его лицо не дрогнуло.
— Ясно, — сказал он, откладывая коробочку в сторону. — Залетела, значит.
Слово «залетела» ударило меня наотмашь. Не «у нас будет ребенок», не «мы станем родителями». А «залетела». Будто это была только моя проблема.
— Стас, ты не рад?
— А чему радоваться? Лишние расходы, крики по ночам. Ладно, прорвемся.
Он сел за стол и начал есть, даже не взглянув на меня. И я впервые почувствовала не радость, а липкий, холодный страх. Ребенок еще не родился, а уже стал для него обузой.
•••
Разгадка пришла оттуда, откуда не ждали. Страшная, уродливая, пахнущая горем и безысходностью.
Я спускалась по лестнице, чтобы сходить в магазин, и столкнулась с тетей Валей из квартиры напротив. Ее лицо было серым, мертвым, как прошлогодний асфальт. Глаза, опухшие от слез, смотрели сквозь меня. Я знала, что ее единственный сын, Витька, давно и тяжело болел страшной зависимостью.
— Леночка, — прошептала она, хватая меня за рукав. Ее пальцы были как ледышки. — Витеньки моего больше нет…
В горле встал ком. Я что-то лепетала, какие-то слова сочувствия, пустые и бессмысленные перед лицом такого горя.
— Отрава эта… проклятая, — качала головой тетя Валя, — Опять нашел где-то. Говорил, у «Худого» взял… Будь он проклят, этот Худой, чтоб ему пусто было… Чтоб его дети так же мучились!
Мир качнулся. «Худой». Именно так называли Стаса его новые дружки в телефонных разговорах. Я слышала это прозвище десятки раз, когда он шептался на балконе. В ушах зазвенело. Я вспомнила, как он, смеясь, говорил: «Я в школе тощий был, так и прилипло».
Я не помню, как дошла до квартиры. Руки дрожали так, что я не сразу попала ключом в замок. Я села на стул в прихожей, и мир сузился до одной точки. Не может быть. Это ошибка. Просто совпадение. Но кусочки мозаики — деньги из ниоткуда, ночные отлучки, пустые глаза, прозвище — складывались в одну чудовищную, безобразную картину. Он не просто «крутился». Он торговал смертью.
Часть 2