Наверное, все уже слышали историю про то, как лидеры России и Китая собрались жить вечно. Идея не новая, в общем-то.
Не умирай!
Недавно предприниматель Брайан Джонсон объявил о запуске глобального движения под названием Don’t Die — «Не умирай».
В его идеальном будущем люди просто перестанут умирать, потому что профилактическая медицина станет настолько продвинутой, что само старение окажется необязательным.
На бумаге идея звучит прекрасно. Представьте: жить после 100 лет станет нормой, а учёные будут двигаться дальше и дальше, приближая нас через научные достижения к буквальному бессмертию. Мечта "никогда не умирать" — наконец-то на расстоянии вытянутой руки.
Но вот проблема: видение визионеров от бессмертия совсем не вписывается в реальность, в которой мы живём.
Большинство из нас не может позволить себе идеальные медосмотры каждый месяц как миллионер Джонсон. У нас нет дорогостоящей медицинской аппаратуры дома или личных поваров, готовящих антиэйдж-блюда. Мы просто стараемся платить за квартиру, справляться с обычной работой и высыпаться хотя бы шесть часов вместо положенных восьми.
Что не так с бессмертием
Идея бессмертия сталкивается с суровой реальностью: инфляция, неэффективная система здравоохранения и миллионы людей, которые не могут позволить себе даже элементарную стоматологию. Как можно говорить о вечной жизни, если столько людей не могут достойно прожить сегодня?
Пенсионные фонды по всему миру уже давно работают в дефиците. Государства не справляются с выплатами нынешним пенсионерам, не то что с целыми поколениями столетних - поэтому во многих странах поднимают пенсионный возраст. Разве пенсионная система может волшебным образом растянуться, чтобы покрыть двойную продолжительность жизни? Конечно же, нет.
Активное долголетие - работай до ста лет!
Может, план в том, чтобы всех снова отправить работать? Представьте: устраиваетесь на работу в 92 года и конкурируете с 23-летним, готовым работать за ползарплаты. Компании уже сейчас предпочитают дешёвых, молодых работников с «свежей энергией».
Если я в 37 лет, после десяти лет фриланса уже не могу найти «нормальную» работу, то какие шансы будут у 80-летнего?
Реальность или фантазия?
Фантазировать о мире, где никто не умирает, легко. Но никто не хочет посчитать экономику. Кто за всё это заплатит? Кто наймёт людей, которые никогда не уходят на пенсию? И что будет с теми, кто и так чувствует себя ненужным задолго до того, как наука изобретёт лекарство от старения?
Конечно, можно представить себе будущее, где еда производится с избытком и субсидируется государством. Может быть, технологии решат проблему голода, и никто больше не будет думать о калориях.
Но пожилым людям нужна не только еда. Им нужен уход. Настоящий, физический уход: помочь дойти, посидеть рядом, поменять постель в три часа ночи. Это не решается с помощью искусственного мяса или дешёвой электроэнергии. Это труд — человеческий труд.
И вот главный вопрос, который в движении «Не умирай» никто не задаёт: кто будет ухаживать за всеми этими бессмертными стариками?
Молодёжи становится меньше, рождаемость падает, семьи сокращаются. Откуда взять миллионы дополнительных рук для миллионов пожилых?
Роботы? Может быть, когда-нибудь. Но пока у нас даже персонала в домах престарелых не хватает. А если молодёжь не может позволить себе жильё и не хочет заводить детей, то почему вдруг они согласятся идти в низкооплачиваемую и тяжёлую работу сиделки?
Цифры банально не сходятся. Бессмертие может быть мечтой для богатых, но для остальных оно больше похоже на бесконечный дефицит рук и сердец.
Не в накладе только старики
Сейчас поколение бэби-бумеров в США, например, владеет почти всей недвижимостью. Они покупали дома, когда земля стоила копейки, и за их жизнь цены выросли в 30 раз. А зарплаты? В лучшем случае они номинально утроились. Вот вам и «рост».
Где тогда будут жить молодые поколения, если старшие никогда не съезжают, не уменьшают жилплощадь и ничего не передают? Рынок жилья держится только потому, что люди умирают и собственность переходит дальше. Убери смерть — и всё застынет. Дома останутся у одних и тех же владельцев навсегда.
Представьте: миллениалы и зумеры вечно платят аренду за крошечные квартиры, в то время как просторные дома заняты людьми, купившими их за годовую зарплату много лет назад. И эти владельцы теперь собираются жить вечно — на лекарствах и деньгах.
Бессмертие замораживает не только жизни, но и экономику. Для тех, кто родился позже, это значит — навсегда быть лишённым собственности и стабильности.
В итоге идея бессмертия обречена стать очередной привилегией богатых, построенной на плечах бедных. Как и любое хорошее начинание при капитализме, впрочем.
Богатые купят себе десятки, может, сотни лишних лет — платя за генную инженерию, пересадки органов, персональное питание и сиделок.
А остальные будут работать дольше, откладывать меньше, платить дороже за аренду и гадать, почему лозунг «Не умирай» звучит как обещание для одних и приговор для других.
Бессмертие при капитализме — это не свобода. Это бесконечное продолжение неравенства.
Мир, где те же люди, которые уже владеют домами, активами и компаниями — будут владеть ещё и временем.
Для всех остальных это будет не «Не умирай», а «Не отдыхай. Не уходи. Не переставай платить».
И, может быть, в этом и кроется ирония.
Мы мечтаем не умирать, но ещё не научились жить. Мы прибавляем годы на бумаге, но не прибавляем смысла, достоинства и равновесия. Если мы не справляемся даже с обычной продолжительностью жизни, то что будем делать с лишними пятьюдесятью или сотней лет? Листать ленту?
Мне 37, и, честно говоря, я уже иногда чувствую усталость. Не от самой жизни, а от системы, которая всё больше требует и всё меньше отдаёт. Поэтому, когда я слышу обещания бессмертия, я не представляю свободу. Я вижу очередной контракт, очередную подписку, очередное «обновление», которое никогда не заканчивается.
Может быть, будущее не в том, чтобы отказываться умирать. А в том, чтобы не соглашаться жить в чужой версии «вечности». Строить меньшую, но более здравую жизнь. Создавать сообщества, которые живут дольше, чем соцсети. Учиться выходить из алгоритма, даже если нельзя выйти из времени.
Бессмертие — это навязчивая идея науки. Но настоящее выживание — человеческое выживание с каплей радости — это всё ещё наша бытовая задача.
Не пробуй!
Есть и проблема риска. Чем дольше ты планируешь жить, тем меньше рисков готов брать. Если ждёшь 150 лет жизни — выбираешь самые «безопасные» инвестиции, работу, жизнь. А если так живёт целое общество — инновации замедляются до черепашьего шага. «Не умирай» превращается в «не пробуй».
Время тоже искажается. Навыки устаревают быстрее, чем растет продолжительность жизни. Если долгожительство означает только бесконечное переобучение ради «трудоустройства», то это не свобода, а бесконечная беговая дорожка.
И ещё — данные. В «экономике продолжительности здоровья» самым ценным активом станет не недвижимость, а твои биометрические показатели. Кто будет владеть этим потоком? Врач? Страховая? Работодатель? Представьте, что вам отказывают в кредите, потому что браслет показал месяц плохого сна. Бессмертие придёт с условиями использования — написанными теми, кто умеет монетизировать данные.
А если жизнь станет «обслуживаемой» медициной и наукой, а не проживаемой, мы получим мир тела-подписки. Ежемесячные платежи за лекарства, сенсоры, апгрейды. Пропустил оплату — и теряешь не фильмотеку, а функции организма. Это не будущее, а платный доступ к собственной биологии.
В эмоциональном плане обещание «навсегда» убивает остроту момента. Искусству нужны дедлайны. Любви — ставки. Когда время кажется бесконечным, мы плывём по течению. Оптимизируем вместо того, чтобы творить. Измеряем вместо того, чтобы чувствовать. Следим вместо того, чтобы жить.
Что делать
Так что же делать людям вроде нас — тем, кто не ждёт, что мир исправится сам?
Может быть, самая смелая мысль: стремитесь к достаточно, а не к «навсегда».
Достаточно здоровья, чтобы играть с детьми. Достаточно времени, чтобы сделать то, что можешь только ты. Достаточно денег, чтобы сказать «нет», когда это нужно.
Если мы не умеем определить «достаточно», то никакое бессмертие никогда не будет ощущаться как «достаточно».
Я не знаю, даст ли мир нам долгую жизнь. Но я знаю, что мы можем построить жизнь более широкую.
Не бесконечную — а свою.