Субботнее утро для меня было чем-то священным. Всю неделю я жила в ожидании этих двух дней, когда не нужно было вскакивать по будильнику, когда можно было медленно просыпаться под звуки города за окном, нежиться в кровати, чувствуя, как тёплые солнечные лучи пробираются сквозь шторы. Я работала в небольшой, но очень требовательной фирме, и к концу недели чувствовала себя выжатой, как лимон. Моя маленькая съёмная квартирка на седьмом этаже была моей крепостью, моим убежищем, где я могла наконец расслабиться и быть собой. В субботу я позволяла себе спать до десяти, а то и до одиннадцати, готовить неспешный завтрак, пить кофе, глядя на суетливые точки людей внизу. Это был мой ритуал восстановления сил.
Но уже почти год этот ритуал безжалостно нарушался. Ровно в шесть ноль-ноль утра, иногда в шесть ноль-пять, если мне особенно везло, мой телефон разрывался от звонка. На экране высвечивалось одно и то же: «Мама». И я знала, что рядом с ней стоит он, мой отчим, Виктор Петрович.
Этот звонок был хуже любого будильника. Он вырывал меня из самого глубокого, самого сладкого сна, вгоняя сердце в бешеное, тревожное колочение. Первые несколько секунд я всегда паниковала, думая, что что-то случилось. Несчастье? Проблемы? Зачем звонить в такую рань в выходной? Но нет. Ничего не случалось. Никогда.
— Катюша, доченька, доброе утро! — раздавался в трубке неестественно бодрый голос мамы. На заднем фоне я всегда слышала громкий, жизнерадостный голос Виктора: «Катюхе привет! Скажи, чтоб не спала, жизнь проходит!»
Я что-то мычала в ответ, пытаясь разлепить глаза и сфокусировать взгляд на часах. Шесть утра. Суббота. Внутри поднималась волна глухого, бессильного раздражения.
— Ты спишь, что ли, соня? — продолжала щебетать мама. — А мы вот уже встали, зарядку сделали, кашу сварили! У нас столько планов на сегодня! Собираемся на дачу, надо рассаду высаживать. А ты что планируешь?
Я планирую спать, мама. Спать. Единственное, чего я хочу в субботу в шесть утра. Но я никогда этого не говорила. Я бормотала что-то вроде: «Понятно… да так, по дому дела». Я не хотела её обижать. Я любила маму. Но после того, как полтора года назад она вышла замуж за Виктора Петровича, наше общение стало… странным.
Он был человеком старой закалки, бывшим военным, для которого день, начавшийся позже семи утра, считался прожитым зря. «Дисциплина и порядок — основа всего!» — любил повторять он. И он начал насаждать эту дисциплину везде. Сначала дома: теперь у мамы всё было по расписанию. Затем он решил, что и в моей жизни не хватает «порядка». Так и появились эти звонки. Это была его идея, я знала это точно. Мама до него никогда бы не додумалась будить меня в выходной на рассвете. Она всегда знала, как я устаю. Но Виктор Петрович считал лень и долгий сон чуть ли не главным пороком современности. А мама, кажется, боялась ему перечить. Она так долго была одна после развода с моим отцом, что теперь, обретя это позднее счастье, держалась за него изо всех сил, принимая все правила игры своего нового мужа.
— Ну ладно, Катюш, не будем тебя отвлекать от ничегонеделания! — вклинивался в разговор Виктор, вырывая трубку у мамы. Его голос был громким, почти криком, словно он говорил с другого конца плаца. — Подъём! Страна ждёт героев, а ты дрыхнешь! Давай, вставай, делай дела. Позвоним завтра в это же время!
И они вешали трубку. А я оставалась сидеть на кровати в звенящей тишине. Сон был безвозвратно утерян. Сердце колотилось от резкого пробуждения и непрошенного прилива адреналина. В голове шумело. Я пыталась снова лечь, закрыть глаза, но ничего не получалось. Образ бодрого, пышущего здоровьем отчима и виновато-радостный голос мамы стояли перед глазами. Мой идеальный выходной был испорчен, не успев начаться. Я вставала, шла на кухню, заваривала себе крепкий чай и тупо смотрела в окно на ещё пустой, спящий город. Чувство обиды смешивалось с чувством вины. Может, я и правда ленивая? Может, они правы, и я просто трачу жизнь впустую? Но потом здравый смысл брал верх. Мне двадцать пять лет. Я сама себя обеспечиваю, плачу за квартиру, работаю по десять часов в день. Неужели я не заслужила право просто выспаться в свой законный выходной?
Это продолжалось месяц за месяцем. Каждую субботу и каждое воскресенье. Ровно в шесть утра. Я пробовала разные подходы. Сначала я пыталась мягко намекать.
— Мам, так рано… я так устаю за неделю, хотелось бы поспать.
— Ой, доченька, ну что ты как старушка! — смеялась она в ответ. — Движение — это жизнь! Мы о тебе заботимся, не хотим, чтобы ты всю молодость проспала.
Потом я попробовала говорить прямо, выбрав для этого вечер буднего дня.
— Мама, Виктор Петрович, я вас очень прошу, пожалуйста, не звоните мне так рано в выходные. Я понимаю, что вы хотите как лучше, но я правда не высыпаюсь. Мне тяжело. Давайте договоримся, что вы будете звонить после десяти? Или даже одиннадцати?
Мама посмотрела на Виктора. Он нахмурился, сложив руки на своей мощной груди.
— Не понимаю, в чём проблема, — отрезал он. — Мы же не чужие люди. Родители должны знать, что с их ребёнком всё в порядке. Мы встаём рано, вот и звоним. Что тут такого? Неблагодарность какая-то.
— Я очень благодарна за вашу заботу, — я старалась говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. — Но моя просьба — это не неблагодарность, это просто… потребность в отдыхе.
— Отдыхать на том свете будем, — пробасил Виктор и отвернулся к телевизору, давая понять, что разговор окончен. Мама лишь виновато пожала плечами и прошептала: «Ну, Катюш, не обижайся на него, он такой… правильный».
В ту ночь я почти не спала от обиды. Они не услышали меня. Или не захотели услышать. В следующую субботу телефон зазвонил в шесть ноль-две. Это было похоже на издевательство.
Я попробовала отключать звук на ночь. Это сработало один раз. В десять утра я проснулась сама и увидела четырнадцать пропущенных от мамы и Виктора. А потом раздался звонок в дверь. На пороге стояли они, взволнованные и сердитые одновременно.
— Катя, мы чуть с ума не сошли! — запричитала мама. — Почему ты трубку не брала? Мы уже все больницы обзвонить хотели!
— Телефон был на беззвучном, я спала, — устало ответила я.
— Спала! — рявкнул Виктор. — В десять утра! Мы с семи часов на ногах, места себе не находим, думали, случилось страшное! А она спала! Вот, до чего доводит эта ваша современная жизнь! Никакой ответственности!
В тот день они прочли мне двухчасовую лекцию о том, как опасно не отвечать на звонки родителей. Я чувствовала себя провинившейся школьницей. Моя попытка отстоять свои границы привела лишь к ещё большему контролю и чувству вины. Я сдалась. Каждую субботу и воскресенье я, как по команде, просыпалась в шесть утра, отвечала на их бодрый звонок, а потом до полудня бродила по квартире, злая на весь мир и на саму себя. Мои выходные превратились в пытку ожиданием. Я стала ненавидеть утро. Я ложилась спать с тревогой.
Это медленное, методичное вторжение в моё личное пространство выматывало меня больше, чем самая сложная работа. Я чувствовала, как теряю себя, как моя воля ломается под их напором. Они делали это из «любви» и «заботы», но эта любовь была удушающей, эгоистичной. Они не хотели меня слушать. Они хотели, чтобы я жила так, как они считают правильным. И вот однажды, после очередного такого пробуждения, когда я сидела на кухне с чашкой остывшего чая и смотрела на серый рассвет, во мне что-то щёлкнуло. Хватит. Хватит быть жертвой. Хватит быть хорошей девочкой, которая боится обидеть маму. Если они не понимают слов, может, они поймут что-то другое?
Мысль пришла внезапно, ясная и острая, как укол иглы. Они не уважают моё время и мой отдых, потому что для них он не имеет ценности. А что имеет ценность для них? И я вспомнила. Я вспомнила их вечерний ритуал. Каждый будний день, а особенно в выходные, ровно в десять вечера, они усаживались перед телевизором смотреть свой любимый сериал. Это был какой-то длинный исторический сериал, который они смотрели с огромным увлечением. Мама часто рассказывала мне о нём, пересказывая сюжетные перипетии. Они выключали телефоны, заваривали себе чай с травами и погружались в мир дворцовых интриг восемнадцатого века. Это было их «священное время». Такое же священное, как для меня было субботнее утро.
А что, если?..
План родился в моей голове мгновенно. Дерзкий, немного жестокий, но, как мне тогда казалось, единственно возможный. Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь — смесь страха и азарта. Я больше не буду просить. Я не буду умолять. Я просто покажу им, каково это, когда кто-то беззастенчиво вторгается в твоё личное, ценное время. Я буду говорить с ними на единственном языке, который они, похоже, способны понять. На языке нарушения границ.
Следующая неделя тянулась мучительно долго. Я готовилась к своей маленькой операции. Я даже чувствовала себя немного виноватой, но потом вспоминала все те бесчисленные испорченные утра, свою усталость, свою обиду, и решимость возвращалась. В пятницу вечером я легла спать с почти злорадным предвкушением.
В субботу, как по часам, в шесть утра зазвонил телефон. Но в этот раз я не стала мычать в трубку. Я села на кровати, прокашлялась и ответила максимально бодрым и радостным голосом.
— Мамочка, доброе утро! Как я рада тебя слышать!
На том конце провода повисла секундная пауза.
— О… Катюша? Ты не спишь? — удивилась мама.
— Нет, что ты! Уже на ногах! Решила последовать вашему примеру и вставать пораньше, — щебетала я. — Вы же правы, столько всего успеть можно!
Я слышала, как на заднем плане довольно хмыкнул Виктор. Мой ответ им явно понравился. Мы поболтали ещё пару минут о их дачных планах, я пожелала им хорошего дня и повесила трубку. Я не пошла спать. Я встала, приняла душ и сварила себе кофе. День всё равно был испорчен, но теперь у этого была цель.
Весь день я занималась своими делами, но мыслями была уже в вечере. Ровно в двадцать один час пятьдесят пять минут я взяла в руки телефон. Моё сердце колотилось. А вдруг я перегибаю палку? Может, не стоит? Но потом я снова представила их довольные лица тем утром. Нет, стоит.
Я дождалась, когда часы покажут ровно десять вечера. Я представила, как они устроились на диване, на экране пошли начальные титры их любимого сериала, заиграла знакомая музыка… И я нажала кнопку вызова.
Гудки шли долго. Наконец, мама взяла трубку. Голос у неё был раздражённый и тихий, она явно говорила шёпотом.
— Алло? Катя? Что-то случилось?
— Мамочка, привет! — громко и весело сказала я. — Нет, ничего не случилось, всё отлично! Просто хотела поболтать! Как у вас дела? Как на дачу съездили?
— Катюш, у нас сериал начался, — прошипела она. — Мы смотрим. Давай попозже созвонимся?
— Ой, сериал? Какой интересный! А про что там сегодня? — я сделала вид, что не расслышала её просьбу. — Слушай, я тут пирог яблочный решила испечь по твоему рецепту, так вот, я забыла, корицу сразу в тесто добавлять или сверху посыпать? Это очень важно! Я прямо сейчас у духовки стою!
Я слышала, как на заднем плане зашипел Виктор. Мама что-то растерянно лепетала про корицу, постоянно отвлекаясь и бросая фразы вроде: «Ну, Катя, мы же пропустим всё!». Я тянула разговор как могла, задавая самые глупые и бессмысленные вопросы. Про погоду, про соседскую кошку, про то, не пора ли переобувать машину. Минут через десять, когда я услышала, что терпение Виктора Петровича на исходе и он уже что-то громко бубнит, я сжалилась.
— Ну ладно, мамуль, не буду вас отвлекать! Приятного просмотра! Целую!
Повесив трубку, я выдохнула. Руки немного дрожали. Но я чувствовала странное удовлетворение. Это был первый раунд.
На следующее утро, в воскресенье, звонок снова раздался в шесть. Я снова ответила бодро и радостно. Они, видимо, решили, что их метод наконец-то сработал и я «взялась за ум». Вечером, ровно в десять, я повторила свой манёвр.
— Катя, опять ты? — голос мамы был уже не просто раздражённым, а откровенно злым. — У нас вторая серия! Что на этот раз?
— Мамочка, привет! Представляешь, шла из магазина и увидела женщину в таком же пальто, как у тебя! Сразу о тебе подумала, решила позвонить! — тараторила я. — А как ваше ничего? Как настроение?
— Катя, это уже не смешно, — вмешался Виктор, его голос гремел даже сквозь мамин шёпот. — Мы заняты!
— Виктор Петрович, здравствуйте! — невозмутимо поприветствовала я его. — Так я же на минуточку! Просто соскучилась! Мы же родные люди, должны чаще общаться!
Я поболтала ещё минут пять и снова милостиво откланялась.
Всю следующую неделю они мне не звонили вообще. Ни вечером, ни днём. Это была зловещая тишина. Я знала, что они злятся, что они в бешенстве. Но я решила идти до конца.
И вот наступила следующая суббота. Я проснулась сама. В семь утра. Потом в восемь. Я смотрела на телефон. Он молчал. Девять часов. Тишина. Десять. Ни одного звонка. Я встала, сварила кофе и впервые за год села завтракать в тишине и покое, чувствуя, как по телу разливается невероятное, почти забытое чувство свободы. Я победила. Они поняли.
Но мой план ещё не был завершён. Его нужно было закрепить.
В тот же вечер, в десять ноль-ноль, я снова набрала мамин номер. Я знала, что это будет решающий разговор. На этот раз трубку почти сразу вырвал Виктор. Его голос был подобен грому.
— Катерина! Что это значит?! Почему ты названиваешь нам каждый вечер в это время?! У тебя совесть есть?! Мы отдыхаем после трудовой недели! Мы хотим спокойно посмотреть телевизор!
Я сделала паузу, давая ему выплеснуть всё своё негодование. А потом ответила. Голос мой был ледяным, спокойным и очень чётким. Каждое слово било точно в цель.
— Отдыхаете? Виктор Петрович, как странно это слышать. Я почему-то была уверена, что вы из тех людей, кто считает отдых пустой тратой времени. Вы же сами говорили мне, что спать до десяти утра — это для бездельников, а жизнь проходит. Я просто решила последовать вашему мудрому совету и жить в вашем ритме. Раз вы считаете нормальным звонить мне в шесть утра в субботу, когда я пытаюсь отоспаться после рабочей недели, то я решила, что и мне будет в самый раз звонить вам в десять вечера, когда вы пытаетесь отдохнуть. Мы же родные люди, разве нет? Просто делимся друг с другом самыми ценными моментами нашего дня.
На другом конце провода воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Такая густая, что, казалось, её можно потрогать. Я слышала только его тяжёлое, сбитое дыхание. Он молчал секунд десять, двадцать. Я ждала. Я знала, что он понял. Каждое моё слово было зеркальным отражением его собственных лекций. Я не кричала, не оскорбляла. Я просто вернула ему его же «заботу».
Наконец, я услышала, как мама робко забрала у него трубку.
— Катюша… мы… мы поговорим позже, — пролепетала она, и в её голосе не было ни капли прежней уверенности. Только растерянность и… кажется, проблеск понимания.
— Конечно, мама, — мягко ответила я. — Хорошего вечера.
И повесила трубку. Я села на диван. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это было от чувства одержанной победы. Я отстояла себя.
Прошла неделя в полной тишине. Я немного переживала, думала, что они обиделись навсегда и больше никогда не позвонят. Часть меня даже этого хотела, но другая, дочерняя часть, всё же тосковала по маме. В среду днём раздался звонок. Это была она.
— Катюш, привет. Удобно говорить? — её голос был тихим и каким-то другим. В нём не было привычной мажорной бодрости.
— Привет, мам. Да, удобно.
Она помолчала, подбирая слова.
— Кать, прости нас, пожалуйста. Мы… я не понимала. Точнее, я понимала, но… Виктор, он такой. Он привык жить по уставу и думает, что все должны так же. Он не со зла, правда. Он просто не понимает, что можно жить по-другому. А я… я просто не хотела его расстраивать. Я была неправа. Твой… твой урок был очень наглядным. Он вчера весь вечер молчал, а потом сказал: «Кажется, девочка права. Перегнули мы палку».
В этот момент я поняла, что произошло нечто большее, чем простое прекращение звонков. Мой отчим, этот кремень, признал свою неправоту. А мама впервые за долгое время заговорила со мной честно, без оглядки на него. Это был новый, неожиданный поворот. Мой поступок не просто отвадил их, он заставил их задуматься и даже изменил что-то в их собственных отношениях.
С того дня всё изменилось. Навсегда. Никто больше не звонил мне в шесть утра по выходным. Вообще. Наши созвоны не прекратились, нет. Теперь мама звонила в субботу, часа в два дня, и всегда начинала разговор с одной и той же фразы: «Катюша, привет! Не отвлекаю?». И я с улыбкой отвечала, что нет, не отвлекает. Наши разговоры стали короче, но гораздо теплее и честнее. Виктор Петрович, когда брал трубку, больше не кричал мне про «подъём», а вежливо спрашивал, как дела, и быстро передавал трубку обратно маме.
Иногда, просыпаясь в субботу часов в десять от ласкового солнца на лице, я подхожу к окну и смотрю на город. В душе разливается такое спокойствие, такая тихая радость. Я отвоевала своё право на отдых, на личное пространство, на собственную жизнь. Я поняла, что любовь и забота не должны быть удушающими и не должны выражаться в тотальном контроле. Иногда, чтобы сохранить отношения и саму себя, нужно проявить твёрдость. Даже если это выглядит немного жестоко. Я не горжусь своим поступком, но я знаю, что он был необходим. Теперь мои выходные снова принадлежат мне. И это бесценно.