@Елена ПАТЕЕВА
За семь веков своего существования Легенда о Сэре Гавейне и Зеленом Рыцаре получила множество интерпретаций, литературоведческие трактовки этого сюжета сосуществуют с постколониальной и фем-критикой. Но, несмотря на авангардную стилистику, заявленную в трейлере, экранизация Дэвида Лоури не претендует на звание современной версии классического сюжета — в действительности ее визуальная составляющая нисколько не отступает от символического кода романов артурианского цикла, а повествование формально следует букве канона. Но уже само название фильма будто бы оставляет протагониста за бортом — в «Легенде о Зеленом Рыцаре» сэр Гавейн обречен безуспешно скитаться в поисках личного смысла — и идти навстречу собственной смерти.
Новая картина Дэвида Лоури с Девом Пателем в главной роли завораживающе красива: даже стараясь избегать оценочных суждений, невозможно не отметить тот факт, что в сумрачном лесу мистического средневековья зритель оказывается благодаря сочетанию холодных панорам, неспешных пролетов и проездов камеры, магии CGI (все эти дотягивающиеся до облаков замки, полупрозрачные великанши, летящие с плеч головы и сам Зеленый Рыцарь) и магии монтажных решений (полупрозрачную завесу между живым, гниющим и посмертным точно не стоит вспарывать секирой). Этот мир сугубо символичен, но любой считываемый или интуитивно угадываемый образный и предметный символизм уступает медленному растворению синего, красного и желтого цветов в сером и, очевидно, зеленом.
Однако средневековость повествования в фильме Лоури — это в первую очередь его неспешный темп: пассивный протагонист почти не действует, но, как и положено путнику, осматривается в каждой новой локации. И, хоть каждая остановка на пути в любой фольклорной традиции обозначает испытание для инициируемого героя, в «Легенде о Зеленом Рыцаре» перемещение в новое место скорее напоминает медитативное погружение в новое пространство пограничного, новую пограничное состояние — череда опытов, больше похожих на мистическое откровение, чем на вызов, который благородный рыцарь обязан принять.
Пожалуй, именно в «рыцаре» как идентичности, типе героя и лежит ключ к тому самому «переосмыслению» классического сюжета (а вовсе не в экологической повестке, которую очень бы хотелось приписать современности, однако не мы изобрели урбанизм): раз за разом отрекающийся от рыцарства Гавейн совершает, по сути, единственный выбор — не выбирать, а единственным его подвигом является компенсация зла, которое уже совершил кто-то до него. Однако отречение от рыцарства, раз за разом совершаемое героем, тоже как будто бы происходит бесконфликтно: он тем самым не бросает вызов сословному делению, не выбирает маргинальность — это невозможно, хотя бы потому что ни он, ни мы даже не знаем, кто есть «рыцарь». Рыцари пируют при дворе Короля Артура в сцене визита Зеленого Рыцаря; все они на словах уже обладают собственными нарративами, все они «легенды», но при этом почему-то все одинаково безлики. Ни один не наделен даже соответствующей его истории атрибутикой, узнавания не происходит. Гавейн принимает вызов Зеленого Рыцаря, поскольку единственный из присутствующих не имеет истории. Но «рыцарь» в истории внезапно оказывается несуществующей идентичностью. Нет ответа на вопрос, что делает рыцарь и что им движет. Нет и подвига — есть размытое понимание добра и не менее размытое осознание зла. Есть способ не причинять зло — не совершать проступков. Да, спрятаться за спинами благородных мужей и ведьмы-матери у Гавейна не получается, ведь герой, согласно традиции, слышит зов и выходит на путь инициации — он принимает правила игры, но ведь этот путь можно пройти и через «не-». И вот протагонист, чье имя не звучит в названии его же собственной истории, выбирает идти по еще не хоженой дороге: не-рыцарь не-совершает не-подвиги. Проходит ли он путь не-инициации? И подвиг ли в данном случае — не пройти эту инициацию, бросить вызов традиции, не бросая вызова — сломать эту традицию? Можно ли счесть это отказом от самого священного для рыцаря — от чести? И есть ли в нарративе, где сама суть «рыцарства» остается несформулированной, место для чести?
Итак, сэр Гавейн, племянник Короля Артура, сын ведьмы (очевидно, феи Морганы) принимает вызов Зеленого Рыцаря: отрубив ему голову, спустя год и один день он должен прийти в его Часовню и принять ту же рану, что нанес ему. Еще раньше: сэр Гавейн приходит ко двору Короля, и мать наколдовывает ему испытание, и вот вслед за героем, следуя магии ритуала, в Замке появляется антагонист. Вызов, собственноручно написанный на пергаменте Морганой, абсурден — но рыцарская честь велит Гавейну принять абсурдность вызова как данность, равно как зритель воспринимает условность художественного произведения как условие его существования. А Король Артур, подбадривая Гавейна перед поединком, объясняет, почему вызов нужно принять — это такая игра.
Можно сказать, что именно слово «игра» и примиряет Гавейна с предстоящим им путем: сомнительность сделки оберегает его от уверенности в неизбежности смерти, и он идет вперед не столько ради исполнения долга чести, сколько для разрешения интриги (игра или нет?), что, впрочем, нисколько не отменяет того, что сам бы он скорее предпочел, чтобы всей этой истории просто не было. Так что, возможно, это не средневековое время течет медленно, это протагонист сопротивляется нарративу, не подталкивает сюжет развиваться быстрее, не нанизывает события на нить повествования, не связывает одно с другим.
Историю этого рыцаря проговаривают женщины: мать создает антагониста и вкладывает ему в руки пергамент с условиями игры, королева Гвиневра этот текст озвучивает, «так погибают дураки», — отговаривает отправляться в путь возлюбленная в исполнении Алисии Викандер, Леди (очевидно, леди Бертилак) с ее же лицом дарит Гавейну книгу (скорее всего написанную ею самой и, возможно, о нем — он никогда точно не узнает) и создает его портрет — фактически фотографирует его — в перевернутом положении — архетипический повешенный? Обезглавленная святая Винифреда — в большей степени вставная новелла, чем испытание. «Чужой», сторонний, женский нарратив как бы подхватывает, вытаскивая, вылавливая героя из толщи воды, из галлюцинаций, из умопомрачения, подталкивает вперед. Определяющие путь Гавейна фигуры — фигуры магические, ускользающие от зрения, предпочитающие невидимость и не видеть. Одна из немногих характеристик этого героя, если не единственная, звучащая из его собственных уст: он верит в магию. Его «Я хочу», обращенное к соблазняющей его леди Бертилак, направлено в первую очередь на Зеленый пояс — это не сексуальное желание, а желание защиты; тяга не к женщине, а к ее магии, к артефакту.
«Женский» полумагический нарратив, частью которого оказывается леди Бертилак, как будто бы разрушает куртуазию. Две стороны любви к женщине (обе героини сыграны одной актрисой) — преклонение перед Прекрасной Дамой и плотская любовь к крестьянке Эссель, привязанность, смешанная с жалостью; но если честь и куртуазия должны реализовываться как смежные понятия и противопоставляться стихийности природного, то в фильме Лоури женское — почти всегда мистическое (стихия, природа) и наделенное «авторством» (магия). Куртуазная любовь делает женщину объектом нарратива, здесь же происходит обратное. Куртуазной любви в системе ценностей не-рыцаря Гавейна не существует, но нет в ней и иной любви — поскольку любовь требует поступков, которых он не совершает.
Королевская корона, корона (не без оговорок) христианского правителя в фильме Лоури дополнена ореолом. Персонажи из христианского мира — святая Винифреда, хоть и живет в магическом лесу, все-таки принадлежит цивилизации с ее иерархией — на протяжении истории дважды лишаются головы. Зеленый Рыцарь добровольно позволяет себя казнить, что исследователи небезосновательно сравнивают с Распятием. Или святость — это быть обезглавленным?
Роль предметной детали в «Легенде о Зеленом Рыцаре» невозможно переоценить: атрибутика рыцарства, равно и магические амулеты — это область пересечения символического и сакрального, некая система координат заявленного пространства и одновременно с этим воплощение законов, по которым оно функционирует. Путь Гавейна начинается со сборов: его нагружают защитными символами обеих систем. И из христианской цивилизации, мира артурианского рыцарства в мир мифологический, мир пантеистический, мир естественный герой входит через символическое падение — утрату формального рыцарского статуса — через разрушение артефакта: раскалывается щит с изображением Богоматери, теряется меч, конь оказывается украден. А артефакт очень быстро утрачивает атрибутивное значение, приобретая собственное значение. Мир волшебного леса обнаруживает почти полное отсутствие грани между локацией, обитающим в ее пределах персонажем и его атрибутами; по сути, все это почти всегда представляет собой единое неразрывное целое. Волшебный персонаж — это скорее дух, привязанный к месту; даже если он обладает физическим телом, он подобен гению в древнеримской мифологии.