Бывало у меня чувство, странное и тягучее, будто из самой глубины души поднимается неодолимая сила, влекущая тебя в определённое место. Не объяснить его словами, не побороть усилием воли. Оно похоже на зов, на смутную память о чём-то очень важном, что ждёт тебя там, у тихой воды, на шумной городской мостовой или на лесной поляне, залитой солнцем. Человек идёт на этот зов, сметая любые преграды, повинуясь внутреннему компасу, стрелка которого указывает лишь одно направление. И лишь потом, оглядываясь назад, он понимает, что шёл не просто к озеру или к краю обрыва. Он шёл к порогу. К той самой сакральной черте, за которой дорога назад исчезает навсегда, и открывается путь лишь в одну сторону — к уходу, к великому переходу, к точке, где заканчивается карта знакомого мира.
История моей сестры Анны и её маленькой дочки Машеньки стала для меня живым подтверждением этой горькой истины. Девочке было всего полтора года, когда её не стало. Случилось это нелепо, страшно, необъяснимо. Простая прогулка по лужайке на берегу озера Жемчужного, что было любимым местом отдыха у всех в нашем селе Подгорном. Ясный июльский вечер, пахло скошенной травой и нагретой смолой от деревянных скамеек. Машенька, пухленькая карапузиха с серьёзными серыми глазами, только-только начала уверенно топать. Она бежала по траве, смешно раскинув ручонки, а её смех, звонкий и радостный, был самым прекрасным звуком на свете.
Она просто споткнулась. Легко, по-детски неловко, и упала. В густой изумрудной траве лежал невесть откуда взявшийся камень, тёмный и гладкий, поросший мхом. Тихий стук, короткий вздох, и больше не было ничего. Тишина. Она не плакала, не кричала. Просто лежала, притихшая, а потом её ресницы задрожали, и глаза закрылись. В больнице она так и не открыла их, не пришла в сознание. Её маленькое сердечко остановилось спустя несколько часов, тихо и безмятежно.
Но самое страшное и необъяснимое было не в этом. А в том, с каким остервенением, с какой нечеловеческой силой моя сестра Анна рвалась на ту лужайку именно в тот вечер. Мама, чувствуя надвигающуюся грозу — тяжёлую, сизую тучу уже ползла с запада, — уговаривала её остаться.
— Аннушка, побудь дома, — голос мамы дрожал от непонятного беспокойства. — Гляди, дождь будет сильный. Машеньку простудишь.
Но Анна, обычно такая мягкая и послушная, в тот день была похожа на загнанную птицу, бьющуюся о стекло. Она металась по комнате, хватала сумку, пелёнки, погремушку, потом бросала их и снова ходила из угла в угол.
— Нет, мама, ты не понимаешь. Мне надо. Мне обязательно надо туда, — твердила она, и глаза её горели странным, неземным огнём. — Я должна сегодня быть именно там. Прямо сейчас.
— Да что там такого, на твоей лужайке? — не унималась мама. — Завтра сходишь. Послезавтра. Погода наладится.
— Нет! — голос Анны сорвался на крик. — Ты ничего не понимаешь! Я должна! От этого всё зависит! Всё!
Теперь я понимаю, что она была права. От этого действительно зависела вся её дальнейшая жизнь. Только не так, как она думала. Она верила, что идёт к чему-то светлому, к какому-то откровению, а шла она — нет, её вела неведомая сила — к месту, где её ждало самое большое горе. Тот вечер навсегда разделил нашу жизнь на «до» и «после». А её неистовое желание оказалось тем ключом, который открыл дверь. Она родила Машеньку, она же и привела её на ту самую точку, с которой начался путь девочки в иной мир. Она была проводником, сама того не ведая.
Вот он, чистый пример. Жизнь, достигшая своей полной противоположности, достигшая смерти. Сознание маленького ребёнка ещё спит, оно лишь начинает просыпаться. Им правят бессознательные посылы, древние инстинкты, смутные образы. Она просто шла на зов. Тот зов, что шёл с той поляны. Она бежала по траве, полная жизни, энергии, смеха — всего того, что мы связываем с радостью бытия. А в это время где-то в глубине её существа уже включилась та самая программа, неумолимая и точная. Как говорят старые люди, «Бог отсчитывает последние секунды». И всё. Больше нет ничего. Окончательное отделение. Уход. Уже не девочка, а некая светящаяся структура, сущность, освобождённая от бремени плоти. Нет сознания, каким мы его знаем, начинается великое движение к иным планам, к каналу вечного обновления.
Когда душа поднимается на достаточную высоту, очистившись от мгновенной боли и страха, она включается в поток. В поток таких же, как она, только что покинувших земные пределы. Они движутся вместе, подхваченные единым дыханием вечности.
А что же это за место? Почему оно становится таким сакральным, таким притягательным? Ведь с нашей, человеческой точки зрения, оно может быть самым заурядным: обочина дороги, склон оврага, берег реки, крыльцо собственного дома.
Мне кажется, такие места изначально «подготовлены». Они отмечены незримой печатью. Ангелы, хранители переходов, оформляют их особым образом, наполняют эти точки особенными энергиями влечения. Именно поэтому человека тянет туда просто так, без причины. «Пойду пройдусь», — говорит он и идёт именно туда, хотя мог бы выбрать сотню других маршрутов. В этом месте есть что-то завораживающее, мистическое. Каждый увидит там что-то своё, самое сокровенное и желанное. Но даже сторонние наблюдатели, посторонние люди, чувствуют исходящую оттуда неземную вибрацию — странную, притягательную и пугающую одновременно.
Я помню ту поляну, накануне того рокового вечера. Я шла мимо и остановилась, поражённая. Мне показалось, что она вся расцвечена какими-то неземными огнями, будто это посадочная площадка для корабля из иных миров. Это была не галлюцинация, а скорее внутреннее видение, чувственное озарение. Я чувствовала закон судьбы, тяжёлый и неотвратимый. Я видела точку — яркую, как искра, — точку разделения физического тела и тонкой духовной оболочки. Точку, с которой начинается иной путь. А потом уже всё идёт по секундомеру. Часы, минуты, секунды. Человек редко знает, что случится в этом месте. Он просто идёт на звук рога, который слышит лишь его душа. Говорят, есть такой Архангел, Исрафил, и трубит он в свой священный рог, поднимая души на верхние, божественные планы.
Вернёмся к месту. Часто оно связано с особыми потоками, энергетическими узлами земли. Вселенная, выбирая точку перехода, не задумывается о нашей человеческой эстетике. Ей важна надобность. Функция. Это точка передачи кармы, избавления от всех физических дел и обязательств. Переход может выглядеть случайным, а может быть предопределённым свыше. Следовательно, это просто место, где заканчивается кармический цикл, где жизни, отпущенной на данный момент, не остаётся ни грамма. Оно выпита до дна.
Бывают и другие места. Зоны массового призыва. Например, поле брани. Там забирают всех вместе, не разбирая. Включается мощнейший силовой поток, возникает неодолимая тяга вверх, к свету, к миру. Или это может быть место, отмеченное для особого ритуала, знаковое для кого-то. А порой — это аномальная зона, место разлома, воронка, поглощающая энергии, опасное для живых.
Но есть и более приземлённые, обыденные точки ухода — дом и больница.
Дом. Родные стены. Здесь на процесс ухода огромное влияние оказывают обитатели, родственники. Их мысли, их мольбы, их отчаянное «останься» или тихое, смиренное «иди с миром». Они могут стать якорем, который не даёт душе улететь, возвращая её в страдающее тело, продлевая мучения.
Мне как-то рассказывала соседка, Варвара Степановна, старая, мудрая женщина, о смерти своего супруга, Тихона. Он долго и тяжело болел, и последние дни почти не приходил в сознание, погружённый в тяжёлую, беспокойную дрёму. Он стонал, вздрагивал, его руки что-то бессознательно искали. Варвара сидела рядом, гладила его высохшую ладонь и шептала: «Тихон, я здесь. Я с тобой». Однажды он внезапно открыл глаза. Взгляд был на удивление ясным и глубоким. Он посмотрел прямо на жену и отчётливо, без единой запинки, произнёс: «Ты даже не представляешь, Варя, как сильно я тебя люблю. Всю жизнь любил». И снова закрыл глаза, будто от страшной усталости. Сердце Варвары ёкнуло. «Тихон! Тихонушка!» — позвала она его, испугавшись этой внезапной ясности, предвещавшей конец. И тут же она услышала чей-то голос. Тихий, спокойный, без возраста и пола, прозвучавший прямо из белой стены, оклеенной старыми цветочными обоями. Голос сказал: «Не мешай ему умирать». Варвара замерла, онемев от изумления и страха. Через несколько минут Тихон тихо перестал дышать. Он ушёл, отпущенный её молчаливым согласием, данным тому таинственному голосу.
Больница. Здесь часто просто заканчиваются энергии, иссякает жизненная сила. Опытные врачи и, особенно, медсёстры чувствуют это. Они знают, кто борется, а кто уже смирился. И своими мыслями, своим внутренним настроем они могут невольно подталкивать пациента туда или сюда. Наши мысли, наши тихие послания невероятно важны для тех, кто на грани. Они, словно радиоволны, улавливаются уходящей душой и влияют на её выбор — зацепиться за жизнь или отпустить её и уйти в мир иной. Надо всегда помнить об этом. Быть осторожным в своих желаниях и мыслях у постели больного.
История моей семьи стала для меня уроком величайшего смирения перед волей вселенной. Да, боль от потери маленькой Машеньки никогда не утихнет полностью. Она стала тихой, глухой повседневностью, шрамом на сердце. Но с годами к горю примешалась и странная, светлая печаль. Я часто думаю о той поляне. Я больше не вижу её проклятым местом. Нет. Я вижу его вратами. Прекрасными вратами, украшенными неземным светом.
Спустя годы Анна смогла снова жить. Она родила сына, назвала его Тихоном. И я видела, как она с ним гуляет. Она никогда не водила его на ту лужайку. Но однажды, весенним днём, когда солнце светило особенно ярко, а воздух звенел от птичьих голосов, я увидела их идущими по тропинке к озеру. Они прошли мимо, и Анна даже не взглянула в ту сторону. Но её сын, маленький Тихон, вдруг остановился и выронил из рук игрушечную машинку. Он повернулся к поляне и замер, уставившись туда своими огромными, синими глазами. На его лице не было страха, лишь тихое, сосредоточенное удивление.
— Мама, смотри, — прошептал он, указывая пальчиком. — Там так красиво. Там огоньки летают.
Анна вздрогнула и резко повернулась. Она посмотрела на сына, потом на пустующую, освещённую солнцем поляну, и на её лице не было ужаса. Было понимание. И принятие. Она мягко взяла сына за руку.
— Это солнышко играет, сынок. Пойдём, папа нас ждёт.
И они пошли дальше. А я осталась стоять и смотреть им вслед. И сердце моё не сжималось от боли. Нет. Оно наполнялось тихой, светлой радостью. Жизнь продолжается. Она не остановилась. Она приняла этот страшный опыт, перемолола его в себе и породила новую любовь, новую надежду. Машенька не исчезла бесследно. Она стала тем ангелом, что указал путь к свету своей маме, а теперь смотрела на своего маленького брата с той самой поляны, которая была не местом смерти, а местом великого перехода. Местом, где заканчивается одна история и начинается другая, вечная и прекрасная. И в этом есть высшая справедливость и высшая любовь.