Георг. Георг. Георг.
Тот самый, что смотрел на неё голодными глазами, считая своей законной добычей. Тот, кто забрал вместо неё Вику. Кто умер, но чьё присутствие внезапно стало ощутимым, как запах после забоя коров, от которого у Леси всегда случались приступы тошноты. По коже побежали ледяные мурашки. Этого человека больше нет, но почему она тогда так боится его? Или это не страх, а чувство вины? Вины за то, что она позволила ему забрать Вику. Только вот… Зачем ему была нужна Вика? Может, он надеялся, что у неё всё же проснётся дар? Если это так – его надежды не оправдались: Леся до сих пор время от времени видела в мыслях сестры не просто сожаление, а отчаянное желание заполучить дар, которым она сама не обладала.
Воздух в салоне стал густым, спёртым. Лесе было жизненно необходимо поделиться с кем-то этим открытием, выплюнуть эту отраву, иначе она разъест её изнутри. Но слова застревали в горле колючим комом. Её в буквальном смысле трясло, так что приходилось сжимать челюсти до скрипа зубов.
-Узнала что хотела? – спросил Иван.
Леся решилась. Если не ему, то кому она может об этом рассказать?
-Узнала, – наконец выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, будто она долго и безуспешно кричала. – Есть ещё такие, как я. Это проклятие… Я не знаю, как с ним бороться. Боюсь, что такие, как Виктор Семёнович и как дядя Георг всегда будут охотиться за мной. Я не знаю, зачем нужен этот дар, если из-за него люди только страдают?
Иван не повернулся, поэтому Леся не могла увидеть, о чём он думает. Его руки крепко сжимали руль, костяшки побелели. Он смотрел на дорогу, убегающую в темноту перед ними.
-Мне было пять лет, – его голос прозвучал неожиданно тихо, нарушая тишину, как камень, упавший на гладь чёрной воды. – Я упал в люк, не увидел, что он открыт – всё время там ходил, дорогу, считай, с закрытыми глазами мог пройти. Страшно испугался. Это ещё было в таком месте, где нечасто ходили люди. Зима. Холодно, страшно. Я сначала звал на помощь, кричал, пока голос не сел. Никто не приходил.
Он сделал паузу, и в этой паузе слышалось эхо детского ужаса.
-Потом я уже не мог кричать. Я просто сидел там, внизу, в темноте и в холоде, и думал, что умру. Просто повторял одно и то же: «Помогите. Помогите. Кто-нибудь, услышьте меня».
Леся замерла, перестав дышать.
-И она пришла, – продолжил Иван, и в его голосе появилась странная, несвойственная ему мягкость. – Девушка. Спустила верёвку, вытащила меня. И я спросил: откуда ты узнала, что я здесь? Она так посмотрела на меня… Сказала: ты же звал. Но я знал, что звал только мысленно, что уже не мог кричать, потому что сорвал голос. И спросил: ты читаешь чужие мысли? Она так грустно улыбнулась и сказала: ну, почти. Проводила меня до дома. Я никогда не забуду это лицо. В нём было всё – знание того, чего неизвестно другим людям. И тяжесть этого знания.
В салоне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин. Леся смотрела на его затылок, на жёсткую линию челюсти, и мир перевернулся с ног на голову. Он не просто ей верил. Он и раньше знал таких, как она.
-Как… как её звали? – прошептала Леся, уже зная ответ. Зная его сердцем, каждой клеткой своего тела, своим даром, который вдруг отозвался тихим, печальным резонансом.
Иван обернулся. Их глаза встретились.
-Я сразу понял, когда ты рассказала тогда про себя. Её звали Анна.
Леся откинулась на сиденье, и мир поплыл у неё перед глазами зыбким маревом. Как такое может быть? Неужели судьба не случайно столкнула их тогда, в этом грязном подвале? Зачем-то она связала их невидимой нитью – он, спасённый её матерью, и она, которую он спас.
Её мать, тихая, всегда уставшая женщина, которая, видимо, знала о своём даре больше, чем показывала. И которая так и не смогла защитить своих дочерей от мира, что боится и ненавидит таких, как они.
-Ты веришь в судьбу? – спросила Леся, и голос её прозвучал жалобнее, чем ей хотелось. – Веришь, что всё, что с нами происходит – неизбежно?
Иван ответил не сразу. Он долго молчал, после чего ответил, как всегда, кратко и безэмоционально.
-Верю. Но кое-что всё же в наших руках. Мы можем выбирать, кем нам быть и что делать.
Эти его слова ещё долго звучали у Леси в голове…
Вернувшись домой, Леся просто не могла не поделиться всем с Викой. Да, Ивану можно доверять, но Вика единственная поймёт Лесю. По-настоящему поймёт, потому что видела с детства, что такое этот дар, потому что знает дядю Георга и тот ужас, который охватывает мысли и тело, когда он находится рядом. А ещё это можно использовать для того, чтобы, наконец, помириться с ней.
Вика сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела очередной сериал. Леся и сама раньше не могла от них оторваться, когда только знакомилась с той жизнью, которой живут обычные люди. Теперь, когда ей чуть ли не каждый день приходилось копаться в чужих мыслях, сериалы ей надоели.
-Вика, – начала Леся, садясь рядом, но не слишком близко, опасаясь быть оттолкнутой. – Хочу кое-что тебе рассказать. Помнишь Гузель? Женщину на инвалидной коляске? Она попросила меня привести к ней девочку, утверждая, что та обладает невероятными способностями. Сильнее, чем у меня или у неё самой. Эту девочку зовут Эмилия. Она живёт с опекуншей. Я сегодня ездила туда.
Вика не повернулась, но её плечи напряглись под мягкой тканью.
-Опекунша кое-что мне рассказала. Есть ещё такие, как я. Много. Сейчас меньше, но раньше… Но это не главное, об этом можно потом. Главное в том, что если дар есть у двоих, я имею в виду и у мужчины, и у женщины, то ребёнок… В общем, так и есть, эта девочка обладает особой силой. И её отец…
-Нет!
Голос Вики прозвучал так высоко, что Леся испугалась и отпрянула.
-Этого не может быть! Он говорил, что у него нет детей, что если…
Тут она замолчала, стиснув челюсть и уставившись на Лесю так, словно сказала лишнего.
-Вика, – Леся старалась говорить мягко, понимая, как эта тема больно ранит её. – всё позади. Этого человека больше нет. Но эта девочка… Она, получается, наша родственница. Мы не можем её бросить, зная, какой опасности она подвергается.
-А мне плевать! – Вика резко встала, сбрасывая плед на пол. Её руки дрожали. – Не надо мне это рассказывать! Я не хочу это слушать! Ни про него, ни про эту… Отстань от меня, слышишь? Оставь меня в покое!
Она почти кричала, и её глаза блестели от слёз. Леся шагнула вперёд и прижала сестру к себе, утешая её, как когда-то в детстве. Вика сначала вырывалась, но потом обмякла, вцепилась в Лесю, словно боялась упасть и горько расплакалась. Леся смотрела на неё, и сердце сжалось от жалости и вины. Конечно, ей неприятно вспоминать о дяде. О том браке, в который её продали, о том унижении и страхе, который она пережила в его доме.
-Ладно, – тихо сказала Леся. – Я больше не буду об этом говорить. Обещаю.
Остаток вечера она провела с сестрой, пытаясь вникнуть в бессмысленное действие на экране телевизора. Она держала Вику за руку и мысленно обещала себе, что сделает всё, чтобы залечить эти раны, которые Вика получила в том числе и из-за самой Леси.
Матвей вернулся поздно. Он теперь всё время возвращался поздно. Иногда Лесе даже казалось, что он её избегает. Вика уже спала, а Леся дождалась его, чтобы провести время вместе на кухне – только это время принадлежало им двоим, островок безопасности в бушующем вокруг неё мире опасностей и тревог.
-Ну, как день? – спросил он, протягивая ей кружку. Его пальцы едва коснулись её, но она чуть не вздрогнула, словно от удара током.
Губы сами сложились в лёгкую, беззаботную улыбку – навык, отточенный за годы жизни в клетке, когда правда могла стоить слишком дорого.
-Да так, ничего. Сходила в магазин. Купила тебе те печеньки, которые ты любишь. – Она кивнула на пакет на столе, чувствуя, как ложь ложится на язык горьким, металлическим привкусом.
Она не понимала, почему не может рассказать ему. О Гузель. Об Эмилии. О леденящем душу имени «Георг», которое теперь эхом отзывалось в её голове. Матвей был её скалой, её защитником. Но рассказать ему – значило распахнуть дверь из этого хрупкого, условно-нормального мира прямо в сердце тьмы, в которой она теперь жила. И она боялась, что он, такой правильный, такой нормальный, увидев эту тьму, отшатнётся. Или, что ещё страшнее, бросится её спасать, и сам утонет вместе с ней.
Матвей изучающе посмотрел на неё, и на секунду ей показалось, что он видит сквозь её тонкий фасад. Но он лишь вздохнул и улыбнулся своей обычной, немного уставшей улыбкой.
-У меня для тебя новость. Хорошая, я надеюсь.
Он отпил глоток чая, отставляя кружку с тихим стуком.
-Марту, наконец, выпускают. Из тюрьмы. Через пару недель, кажется.
Леся замерла с кружкой на полпути ко рту. Тётя Марта. Сестра отца. Та самая, которая первая попыталась вытащить их с Викой из того ада.
-Выпускают? – переспросила она, и голос её прозвучал чужим.
- Да. Я уже связался с адвокатами, помог с билетами. Она приедет сюда. – Матвей положил свою руку поверх её. Его ладонь была тёплой, твёрдой, реальной. – Не бойся. Всё будет хорошо. Марта – она крепкий орешек. Она не из тех, кто пасует перед трудностями. Она придумает, как нам из всего этого выпутаться.
В его голосе звучала непоколебимая уверенность. Уверенность человека, который верит в силу закона, логики и крутых характеров. Он видел в тёте Марте спасение. Сильную родственницу, которая наведёт порядок в их разрушенном мире.
-Да, – прошептала Леся, выдавливая из себя улыбку. – Конечно. Это же здорово.
Но её взгляд скользнул в сторону окна, за которым сгущались вечерние сумерки. Она чувствовала, как сходящиеся вокруг неё тени становятся ещё гуще, ещё плотнее. Тётя Марта не выпутает их из этого. Леся была в этом уверена. Так же уверенно, как в том, что не может рассказать Матвею правду.