Рубиновый венец 126 Начало
— Твоя матушка, Мария Георгиевна, — начала она тихо, — была чистой, наивной и необыкновенно красивой девушкой. Когда я впервые увидела её в новых нарядах, то сама поразилась: словно свет засиял в ней. Её красота была редкой, к тому же она была умна и благородна.
Дарья вслушивалась, не отрываясь, боясь пропустить хоть слово.
- Мы стали выходить в свет. У Марии сразу появились поклонники. Но её сердце было отдано одному – Вольдемару Львовичу Шумскому. Он тоже был к ней неравнодушен.
- Они что…? У них была любовь?
— Да, моя дорогая. Они любили друг друга. Но судьба распорядилась по своему. Матери Вальдемара, Августе Карловне, Мария не понравилась. Да, твоя мать происходила из знатного рода, но была бедна, без приданого. И Августа Карловна холодно заявила, что в их семье нет места девушке безприданнице.
Дарья крепко сжала руку Тамары Павловны.
— И что же сделал Вальдемар?
— Он не послушал мать, — ответила та, и в голосе её прозвучало уважение. — Он предложил Марии руку и сердце. Она согласилась. Но венчание решили отложить на месяц: Вальдемара Львовича срочно направили за границу.
Дарья вздрогнула.
— А матушка?
— Тогда на нас обрушилось тяжёлое время. Мария с дедом быстро собрались и уехали в своё поместье. Августа Карловна… — Тамара Павловна помолчала, словно собираясь с силами, — шантажировала даже нас. Она грозилась всему светскому обществу рассказать, что Фокины пригрели у себя девушку без гроша за душой, да ещё и с папенькиным долгом. Я вынуждена была молчать.
— Господи… — прошептала Дарья.
— Последнее письмо от Марии я получила уже из губернии, — сказала Тамара Павловна. — Она писала, что выходит замуж за местного помещика. И больше никаких известий. Позже я писала ей сама, но ответа так и не получила.
Тамара Павловна замолчала, глядя в окно, где в тишине мерцали звёзды. В её глазах стояли слёзы, но голос оставался ровным.
Дарья опустила голову и прижала ладони к груди.
— Бедная матушка. Мне так её жалко.
Тамара Павловна погладила её по волосам.
— Вы её дочь, дитя моё. И в вас живёт всё то доброе и светлое, что было в Марии. Берегите это ради сына.
Во дворе стоял такой ясный май, что даже тени от вязов казались тёплыми. Пахло молодой листвой и влажной землёй, которую с утра поливал усердный садовник; голуби глухо ворковали на крыше каретного сарая, и тихий стук их лапок по жести смешивался с едва слышным посапыванием ребёнка. Дарья полностью оправилась после родов: в щёки вернулся живой румянец, походка стала упругой, а глаза, ещё недавно затуманенные усталостью, сияли мягким и спокойным светом. Она катала лёгкую коляску по гравию садовой дорожки, иногда останавливалась и наклонялась к мальчику: одёргивала краешек тонкого одеяльца, или касалась тёплого лобика губами. Павлуша, прелестный и удивительно похожий на отца дремал,чмокая во сне алыми губками.
Из дома, плавно придерживая рукой шаль на плечах, вышла Тамара Павловна. Она постояла секунду на крыльце, точно проверяя: не слишком ли ярко солнце и не слишком ли жарко, сошла по ступеням и неспешно направилась к аллее. Шуршание её платья, благоухание лаванды, мягкая уверенность походки — всё в ней, как и прежде, настраивало на порядок и умиротворение. Дарья, завидев свою благодетельницу, улыбнулась; в этой улыбке было и благодарное поклонение, и детская покорность, и робкая просьба — не оставлять.
— Дитя моё, — проговорила Тамара Павловна, опустив руку на краешек коляски, — как приятно видеть, что щеки ваши опять рдеют, а глаза смеются. Май добрый врачеватель, да и мальчик — лучшая из микстур.
— Он всё время улыбается во сне, — тихо ответила Дарья, заглядывая в крошечное лицо. — Будто ему показывают в облаках что-то очень важное.
— Показывают, — кивнула Тамара Павловна. — Ему показывают вас. А вам — жизнь, в которую вы теперь входите, как хозяйка, а не как тень.
Она взяла под руку Дарью, коротким движением передала коляску няне, которая следовала поодаль, и повела девушку вдоль аллеи, туда, где бушевала сирень.
— Послушайте меня внимательно, душенька, — сказала она мягко. — Нам нужно поговорить по поводу вашего будущего. Вы — продолжательница очень древнего рода, и в вас течёт дворянская кровь. К тому же вы — жена Мезенцева. А Мезенцевы - известная семья, их фамилия открывает многие двери. Понимаю, — она слегка сжала пальцы Дарьи, — вам в жизни пришлось несладко: вы получали совсем не те уроки, какие положено получать барышням. Этикет, светские манеры, танцы, музыка, рисование, — многое было упущено не по вашей вине. Но в будущем без этого не прожить. Трудом, терпением, ежедневными занятиями это можно наверстать.
Дарья невольно остановилась. Она смотрела на Тамару Павловну широко и растерянно, словно та показала ей такие очевидные и такие недоступные вещи.
— Я… я не знаю, как всё это усвоить, — призналась она шёпотом. — Я… я до сих пор боюсь, что скажу что-то не то, поставлю не там ногу, запутаюсь в подоле…
— Так вот мы научим вашу голову держаться высоко, — мягко прервала её Тамара Павловна, — а сердце — молчать, когда требуется молчание, и говорить, когда слово украшает, а не компрометирует. Для начала — наряды. Нужна не нарядность, а платье которое будет вашим союзником. Мы сошьём вам несколько туалетов: домашние, для визитов, для небольших обедов и — один, два — для больших приёмов. Я уже велела модистке подготовить материи: серо-голубой муслин, тёмно-розовый креп для вечернего, и непременно — благородный тёмно-синий шёлк: этот цвет подчеркнёт вашу линию плеч и вашу серьёзность.
Дарья кивнула — и тут же покраснела, будто повинилась перед самой собой за тайное удовольствие, с которым слушала речь о платьях. Но Тамара Павловна как будто читала это смущение.
— Не стыдитесь радоваться красоте. Красота — такой же долг женщины, как храбрость — долг мужчины. Теперь о науках. Мы наймем вам учителя танцев — чтобы шаг ваш, и без того лёгкий, был ещё и верен, чтобы вы не путали мазурку с кадрилью, а в полонезе шли бы, как королева. Найдем наставника по манерам: он научит, как входить и выходить, как держать веер и чашку, как не оступиться на лестнице и не остроумничать там, где уместна тёплая простота. Будет и музыка — голос у вас нежный, слух верный; фортепьяно — друг, который выручает в любом салоне. Рисование — не обязательно, но полезно: рука, которая умеет верно провести линию, вернее пишет письма.
— Это… это так много всего, — выдохнула Дарья; на миг у неё и правда закружилась голова.
— Много, — согласилась Тамара Павловна. — Но не всё сразу. По утрам — прогулка с сыном и гимнастика для осанки. Час музыки — не ежедневно, но через день. Танцы — дважды в неделю; манеры — в виде маленьких уроков за столом и в гостиной. А главное — чтение. Будем читать вслух — письма, хроники, записки. Там, где женщина владеет словом, ей многое прощается и ещё больше покоряется. Запомните: вы не просто миловидная молодая барыня. Вы — жена Алексея Александровича, и, стало быть, входите в среду, где представляться нужно не только красотой, но и достоинством.
Слово «жена» вдруг прозвучало для Дарьи по-новому: не только как сладкая тайна сердца, но как титул, требующий от неё зрелости. В глубине души поднялась тихая, но стойкая волна — желание соответствовать. Она представила, как Алексей возвращается: усталый, в дорожной пыли, но с той мальчишеской улыбкой, что прячется в уголках его губ; как он войдёт — и встретит её не робкую, не затравленную девочку, а женщину, умеющую держать дом, принимать гостей, разговаривать без суеты, танцевать, чтобы никто не заметил её волнения, — и радоваться сыну, не теряясь от каждого взгляда няни или лакея.
— Вы правы, — тихо произнесла она. — Иначе просто нельзя. Я не имею права подводить мужа. Я… я должна подготовиться к его приезду.
Тамара Павловна улыбнулась: в этой улыбке было и одобрение, и обещание помощи, и — едва уловимая гордость наставницы, чьё слово упало на благодарную землю.
— Вот и прекрасно. С сегодняшнего дня начнём маленькими шагами. А теперь — вернём вашего Павлушу под яблоню: солнце стало жаркое, а в тени ему будет хорошо. А вы пока запомните мой главный урок: в свете всё шумит, блестит и бежит, но подлинная сила — в тишине. Тишина — в прямоте спины, в ясности взгляда, в умении сказать вовремя «да» и вовремя «нет». Этому тоже учатся.
Они вернулись к коляске, и Дарья, прежде, чем двинуться дальше, наклонилась и слегка коснулась губами носика сына. Всё вокруг — теплынь гравия, прозрачная тень сирени, далёкий стук молотка у оранжереи — вдруг стало не декорацией, а отточенной рамой для новой картины её жизни. В этой раме всё было на своих местах: добрые руки Тамары Павловны, мудрость Михаила Константиновича, крохотный носик сына и желание стать другой. И если голова всё ещё кружилась, то это было головокружение не от страха, а от сладкой круговерти учения, когда знаешь: уроки трудны, но именно они способны открыть дверь в другой мир.
— К его приезду, — повторила про себя Дарья, чуть крепче беря за ручку коляску, — я стану такой, какой он должен меня видеть.
И май, кажется, кивнул ветвями, соглашаясь.