- Почему ты не отвезла её в детский дом? - Степан смотрел на трехлетнюю девчушку, что сидела на печи, выглядывая из-за шторки.
- Степа, - Маруся стояла на коленях, обнимая ноги мужа. - Ну как я могла своё дитя отдать в детский дом? Она же мне такая же родная, как и Настенька. Моя кровиночка.
- А мне теперь как быть? - Степан посмотрел то на жену, то на неугодную ему девчонку, и сердце мужчины сжималось от боли. Он прошел всю войну, многое вытерпел, вынес, но мысль о том, что его жена была с другим, мучила его очень сильно, да так, что даже было трудно дышать...
Май 1942 года
Маруся стояла у окна, держа в руках письмо от мужа, пришедшее две недели назад. Он писал, что здоров, что скоро дадут отпуск, что мечтает об объятиях жены и больше всего на свете хочет услышать смех Настеньки - их пятилетней дочери.
Она перечитывала это письмо каждый вечер, как молитву. Иногда вслух, чтобы Настя слышала и знала, что отец их любит, а иногда и перед сном, пробегая глазами по строчкам.
Но сегодня пришёл почтальон, старый дед Фёдор. Пришел, сел на завалинку и грустно вздохнул.
- Здравствуй, дед Фёдор, - сердце Марии мучительно сжалось, она быстро взмолилась про себя, чтобы визит почтальона был без причины. Старик просто решил отдохнуть и забрел к ней. Не могло письмо так быстро прийти, ведь всего две недели прошло.
Но он поднял на неё свои глаза и протянул извещение.
- Прости, Маруся, за весть печальную… Ты того.. держись.
Она не сразу поняла. Схватила листок и начала читать документ.
Из него выходило, что Степан Иванович Березов, рядовой 217-го стрелкового полка, погиб в бою 27 апреля.
- Это ошибка, - прошептала она, глядя на деда. - От него письмо пришло всего две недели назад.
Дед Фёдор снял шапку и тихо произнес:
- Письма с фронта идут дольше, чем похоронки. И дело ведь такое - сейчас жив боец, письмо родным пишет, а через мгновение его не стало...
Он надел шапку на голову и, сгорбившись под тяжестью сумки, вышел со двора и побрел дальше по улице.
Маруся села на лавочку и зарыдала, закрыв лицо руками. Тут из дома вышла Настенька и протянула руку к матери, касаясь её волос.
- Мамочка, что случилось?
Маруся не могла говорить. Она просто обняла дочь, прижала к себе, впиваясь пальцами в её худенькие плечики. Затем отстранила от себя и раздался крик, который услышала вся округа. В этом крике Маруси было столько горя и отчаяния, что даже соседка слева, многое повидавшая в своей жизни, многое пережившае, содрогнулась. Агафья тут же побежала к Марусе, быстро разобравшись, в чем дело, обняла молодую вдову и погладила по голове:
- Ой, родная, ой, горемычная…
- Я не хочу верить, не хочу, - шептала Маруся. - Он писал… Он обещал…
Июль 1942 года
Голод пришёл не сразу. Сначала стало просто меньше еды, а потом и вовсе было тяжко. Урожай в тот год был в тех краях очень плохой, судьба будто еще больше испытывала людей на прочность. А от того, что выросло, остались небольшие крохи, ведь многое ушло в город, на нужды фронта, да в те края, где немцы уже побывали. Нужно было кормить народ, переживший оккупацию и люди понимали это, не роптали.
Маруся вставала в четыре утра, чтобы до работы собрать съедобные травы. Пока лето, можно и их поесть. Они с Настей собирали лебеду, крапиву, дикий щавель и грибы. Из всего этого можно было сварить суп, а уж если яичко добавить, так и вовсе сытно будет.
Однажды Настя споткнулась, упала, но не плакала, а просто лежала, глядя в небо.
- Мама… я устала.
Маруся подняла её на руки. Шла, шатаясь, сама почти без сил и думала, что если она упадет с дочкой, то они тут вдвоем и помрут.
Но они дошли, и каково же было удивление Маруси, когда она нашла на крыльце кулек с сахаром и куском сала.
- Господи, что это? Откуда? - мяса они вот уж месяц не видели. Трех курочек, что остались, Маруся берегла на яйца, а больше никакой животины у них не было. А тут аж сало!
Тут она повернулась вправо и увидела агронома Илью Семеновича. Тот посмотрел на неё и быстро отвел глаза.
- Это вы? Вы принесли нам гостинец?
- Я сегодня свой паёк колхозный получал, - он посмотрел на неё виновато, будто стесняясь того, что городские специалисты и начальство колхоза питаются чтуь лучше, чем остальные деревенские. Но ведь оно было и правильно, что им давали пайки чуть получше - такие как Илья Семенович были пришлые, как правило приезжающие по распределению - они не выращивали овощи в огороде и не держали птицу во дворе, потому что в любой момент их могли перевести в другое место. Иногда такое случалось.
- Спасибо вам, спасибо большое, - она его благодарила, понимая, что он делает всё не просто так. Илья Семенович давно на нее поглядывает, то иногда воды вызывается натаскать, до дров натаскает и сам же их колет, то вот недавно в заборе штакетку приладил.
Он не лез с расспросами, а просто помогал.
Вот недавно Агафья, увидев его во дворе Маруси покачала головой:
- Не даром он это делает, Маруся. Знаешь, как про такое говорят? "Щедрость не из доброты, а из расчёта".
- Так он ничего взамен не просит, - пожала плечами Маруся.
- Так выжидает. Ты, Маруська, баба взрослая, сама думай, голова на плечах имеется, но ты ведь только недавно похоронку получила, неприлично это.
****
Настя заболела, у нее был жар и кашель с хрипом. Врач, который еще до недавнего времени был в селе, недавно отправился на фронт и всё село с нетерпением ждали нового специалиста, хоть вчерашнего студента.
А пока же Маруся молилась, ставила компрессы из уксуса, поила кипятком с малиновым листом, но легче становилось не намного.
В тот вечер Илья пришел к ней с молоком, небольшим горшочком меда и с булочкой хлеба.
- Ты возьми для девочки, - сказал он, глядя на Настю. - Пусть поправляется.
- Спасибо, Илья Семенович, спасибо, - она смотрела на спящую Настю, и в глазах её была благодарность. - Только вот мне не очень удобно.
- Маруся.. Я уезжаю завтра, меня переводят в другой колхоз.
- А кто же вместо вас? - удивилась она.
- Так Нинку поставят, она учебу окончила, для такой маленькой организации начинающего агронома хватит.
- Всего вам доброго, Илья Семенович. И спасибо за вашу доброту.
Он постоял минуту в молчании, не двигаясь с места, а потом произнес:
- Пойдем, Маруся, проводишь меня до двери.
Едва они вышли в сени, как тут же Илья Семенович обернулся и сгреб её в охапку.
- Маруська, чего же ты баба какая черствая? Я уж и так к тебе, и эдак, и с намеками, а ты будто не понимаешь ничего. Неужто и правда, не понимаешь?
- Понимаю я всё, Илья Семенович, понимаю. Да только помощи я вашей не просила, сами помогали, а я просто принимала, ничего вам не обещая.
Я только недавно вдовой стала, я по мужу скорблю и люблю его очень сильно.
- Мужа, значит, любишь. Так нет его больше, - тут она увидела в его глазах опасный огонек и сделала шаг назад, но он снова притянул её, прижав к стене. - Неужто думала, что за помощь платить не надо?
Он знал, что она не побежит жаловаться, а завтра его уже не будет.
Когда он ушёл, Маруся долго сидела на кровати, обнимая колени. Плакала без звуков, но не от боли, а от стыда. По хорошему пойти бы к участковому, всех на уши поставить, да вот только стыдно так, что аж сквозь землю провалиться хочется. А люди не поверят, скажут, сама... Помощь ведь принимала? Принимала... Ради дочери принимала. А теперь ради дочери она промолчит.
****
А через неделю после отъезда Ильи к ней во двор вновь пожаловал дед Федор,
- Маруся, пляши, тебе письмо от Степана!
Она не сразу поверила. Но схватив его в руки, развернула и упала на колени.
Степан писал, что жив, здоров, был сильно ранен, без сознания пролежал три недели, прежде чем очухался. Думали даже, что комиссуют его, но он идет на поправку и идет речь о том, чтобы вернуть его в полк, но перед этим будет отпуск. Степан писал, что это его третье письмо, что он пишет одно и тоже, пока не придет от неё ответ. Видимо, те письма потерялись. Похоронка была ошибочная, пусть знает она.
Она рыдала, целуя письмо. Затем позвала выздоровевшую Настю и радостно крикнула:
- Папа жив, доченька, он жив! Это его третье письмо, он и ранее нам писал, но не доходили весточки.
В тот же вечер Маруся написала ответ, отправив на адрес госпиталя, в нем и написала, что те два письма не получала, и что она очень счастлива, что её муж выжил, что с нетерпением ждет встречи с ним.
Только вот когда Степан через месяц приехал в двухнедельный отпуск, Маруся поняла, что ждет ребенка.
Степан не устраивал разборок, не кричал на жену. Он смотрел на неё с тоской и болью, затем задал вопрос:
- Кто отец ребенка? С кем ты его нагуляла?
Маруся, которая едва оправилась от приступа токсикоза, разрыдалась. Как же она пропустила, что у неё женский календарь сбился?
- Я не нагуливала ребенка. Это всё было не так, как ты мог себе представить!
- А как? Ветром в поле надуло, пока сено косила? - усмехнулся он.
Продолжая рыдать, Маруся рассказала всё, как было. Как Илья Семенович помогал им с дочкой, что благодаря ему они выжили в самые голодные дни. Припомнила тот день, когда Настя упала и не могла подняться, а потом они нашли две картошины и кусочек сала на крыльце. Рассказала ему, что понимала всё, не глупой была, но помощь ради дочери принимала, а перед Ильей делала вид, что даже не догадывается, что он от неё что-то хочет. И что продолжалось так больше месяца - он иногда приносил еду, помогал во дворе, а она ограничивалась лишь словами благодарности, ведь, несмотря на похоронку, Маруся продолжала любить своего мужа и верить не хотела, что его больше нет.
А потом она рассказала ему про тот вечер.
- Почему ты его не посадила? Почему не заявила? - Степан был рассержен.
- Да потому что стыдно мне было, - Маруся закрыла лицо руками и заскулила жалобно, как щенок.
- И что же нам теперь делать, скажи на милость?
- Я не знаю, Стёпа, не знаю. Прости меня, слышишь? Прости!
Он помолчал, но потом подошел к ней, обнял, и произнес жестко, даже не пытаясь подбирать слова.
- Ты слабая женщина, ты ради дочери принимала из рук этого хлыща помощь, ты не смогла с ним справиться, поэтому я никогда не буду вспоминать тебе это. Я прощу. Но ребенка не приму никогда.
***
Когда Степан уехал на фронт, Маруся отправилась в город, но врачи грозились на неё докладную написать. Тогда в то время прерывание было запрещено.
Прибывшая в село врач Оксана тоже прогнала Марусю.
Ничего ей не оставалось, как идти к бабке, что жила в глухой деревне за десять верст.
- Ты, милая, совсем ополоумела, такие вещи говорить? Я людей лечу, я им помогаю, а не плоды травлю. Иди отсюда, иди, покуда метлой не погнала. Ишь!
- А что мне делать? Что? Ребенок не от мужа. Не примет он его никогда!
- Может примет, а может и нет, только родиться он должен. Кто знает, вдруг суждено этому дитю хорошим человеком стать, пользу сможет людям приносить. Ты ступай, покуда я с тобой по хорошему говорю.
Пришлось Марусе уйти ни с чем. Она уж и баню жарко топила, и тяжести таскала, да вот всё было тщетно. А однажды, сидя у постели дочери, она вдруг подумала - а смогла бы она с Настей так? Чем тот ребенок, что в ней живет, хуже, чем старшая дочь? Почему они со Степаном должны решать родиться ему или нет, почему она должна брать грех на душу?
Она так испугалась своих мыслей и своих желаний послушать мужа, что достала из сундука икону, упала на колени и стала молиться, просить прощения у Бога за все, что творила.
Продолжение