Квартира пахла свежей краской и выветрившимся растворителем — таким запахом, который сразу даёт понять: ремонт вроде бы закончен, но руки всё равно чешутся что-то докрасить, дотянуть, добить. Анастасия сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на ровные белые стены. Сколько денег туда ушло — лучше не считать. Унаследованное от бабушки двушку она буквально воскресила из руин: старые трубы, деревянные рамы с гнильцой, кафель советского образца — всё летело в мусорные контейнеры. Она сама сдавала металлолом, сама ездила выбирать плитку, а вечерами ещё и сидела с ноутбуком, чтобы не просрочить отчёты в бухгалтерии.
— Красота же, а? — Максим ввалился в комнату с той лёгкостью, с какой люди входят в чужие дома. Рубашка нараспашку, волосы ещё влажные после душа. — Всё благодаря мне, между прочим.
Анастасия даже не повела глазом.
— Ты что именно сделал, напомни?
— Как что? — Максим обидчиво поднял брови. — Я же тогда на рынок ездил, помнишь? Эти обои с розами — моя идея.
Анастасия вздохнула. Эти дурацкие розы теперь маячили на кухне, и каждый раз, когда она доставала сковородку, у неё сердце сжималось: зачем она вообще согласилась? Ей хотелось что-то спокойное, минимализм, свет. Но он тогда упёрся: "Розы — это стильно, уютно". И, чтобы не спорить, она сдалась.
— Да, Максим, вклад века. Без твоих роз всё бы провалилось, — сухо сказала она.
Максим ухмыльнулся, как будто комплимент услышал. Сел рядом на подоконник, положил руку ей на колено.
— Главное, мы вместе постарались.
Анастасия молча сдвинула его руку. Внутри — злость и усталость. Он называет "вместе" то, что она тащила одна. "Совместный труд", ага. Чеки и квитанции лежали аккуратно в отдельной папке: сто сорок тысяч за окна, сто двадцать — за сантехнику, сорок пять — за плитку. И вишенка на торте — Максим, гордо хранящий в телефоне скрин перевода на 5200 рублей. Его "вклад".
Вечером они сидели за столом, ели макароны с котлетами — готовила, как всегда, она. Максим рассказывал маме по телефону, что ремонт "вынес ему весь мозг".
— Мам, да я тут весь день с рабочими. Да, они такие хитрые, чуть отвернёшься — всё тяп-ляп делают. Хорошо, что я контролирую, — важно протянул он.
Анастасия машинально перекладывала макароны с вилки на вилку и думала: "С кем он весь день? Он же спал до обеда. Потом пошёл пить кофе с друзьями. Потом сериальчик". Ей хотелось крикнуть в трубку: "Маргарита Ивановна, ваш сын максимум доску в магазин занёс, и то жаловался, что тяжёлая". Но она промолчала.
Через неделю был маленький праздник — окончание ремонта. Пришли друзья, принесли шампанское, кто-то даже притащил салат "Оливье" в тазике. Максим, как настоящий хозяин, встал посреди комнаты, поднял бокал.
— Ну что, поздравляю нас! Мы это сделали. Вместе! — сказал он с таким видом, будто только что газифицировал всю деревню.
Гости зааплодировали, кто-то пошутил: "Макс, ну ты молодец!" Анастасия стояла в углу и кусала губы. "Мы", — повторял он, а у неё в ушах звенело: "я — одна".
Позже, когда гости разошлись, она не выдержала:
— Максим, ты можешь хотя бы со мной не врать?
— В смысле? — он искренне удивился, как будто его только что поймали на краже конфет.
— Какое "мы сделали"? Ты хоть понимаешь, сколько всего я одна сделала?
— А-а, опять началось, — махнул рукой Максим. — Ты никогда ничего не ценишь. Я же рядом был, поддерживал. Нервов сколько потратил. Это тоже работа.
Анастасия сжала кулаки. Поддерживал, конечно. Особенно, когда сказал: "Может, дешевле взять? Чего тратить?" — на каждый её шаг.
Первый гром грянул в субботу. Утро, кофе, газета — редкая идиллия. Максим вдруг вытащил из бумажника чек, аккуратно сложенный вчетверо.
— Вот, смотри, — он положил его на стол. — Пять тысяч двести рублей. Мой вклад.
— И? — Анастасия подняла бровь.
— И я считаю, что квартира должна делиться пополам. Всё честно. Мы семья. Совместное имущество.
Она чуть не поперхнулась.
— Ты серьёзно? Это наследство! Бабушкина квартира!
— Ну и что? — он пожал плечами. — Мы вместе тут жили, вместе делали ремонт. Я не хочу жить как квартирант в собственном доме.
Анастасия почувствовала, как у неё по спине побежали мурашки. "Собственном доме"? Он реально сказал это.
— Знаешь что, — тихо сказала она, но голос дрожал. — Давай я тебе верну эти деньги. С процентами. Хоть десять тысяч.
— Мне деньги не нужны, — самодовольно улыбнулся Максим. — Мне нужна доля.
Она уронила чашку, кофе расплескался по столу, потёк по полу.
— Долю? — переспросила она. — За пять тысяч рублей?
— Это не пять тысяч, — в его голосе звучал металл. — Это мой труд.
И в этот момент в её голове что-то щёлкнуло. Всё его "мы", все эти розы на кухне, все хвастливые речи по телефону — сложились в одно целое. Он не про ремонт говорил. Он про неё говорил. Про её жизнь. Он хотел кусок её жизни.
Она встала, взяла его чек и разорвала на мелкие кусочки.
— Вот твоя доля, Максим. Лови.
Он вскочил, глаза сверкали.
— Ты об этом пожалеешь. Я в суд пойду. Ты думаешь, я шучу?
Анастасия уже не слушала. Она впервые за долгое время почувствовала не страх, а странное облегчение. Как будто тяжёлый замок внутри открылся, и оттуда вырвался воздух.
Анастасия не сразу поняла, что всё — точка невозврата уже пройдена. Сначала ей даже показалось: ну поссорились, ну психанул он, ну ляпнул про суд. Мужчины же любят громкие слова, особенно когда у них в руках только чек на пять тысяч и чувство собственной значимости. Но Максиму, как оказалось, нужен был не мир, а война. И он её развязал.
— Настя, мы должны серьёзно поговорить, — начал он через два дня, вернувшись домой в девятом часу вечера. Вид у него был торжественный, будто он не на маршрутке с работы ехал, а вернулся с заседания Госдумы.
— Опять про квартиру? — обречённо спросила она, снимая с плиты суп.
— Опять, — кивнул он, усаживаясь за стол и доставая телефон. — Я консультировался.
— С кем? — Анастасия скептически прищурилась.
— С людьми, — многозначительно ответил он, явно намекая на каких-то мифических юристов. — Они сказали, что у меня есть права. Мы же семья.
— Какие права, Максим? — она аккуратно поставила перед ним тарелку. — Квартира — наследство. По закону это моё личное имущество.
— А ремонт? — он ткнул пальцем в столешницу. — Мы же вложились!
— Мы? — Анастасия не выдержала и рассмеялась. — Твои пять тысяч против моих полумиллиона?
Максим побагровел.
— Деньги — это не всё! Я вкладывал силы, время, энергию!
— Энергию? — она приподняла бровь. — Это когда ты три часа смотрел "Формулу-1", пока я таскала мешки со шпаклёвкой?
Он ударил ладонью по столу так, что суп расплескался.
— Я устал чувствовать себя квартирантом!
— Максим, ты и есть квартирант, — вырвалось у неё.
Тишина повисла, густая, вязкая. Он смотрел на неё, как на врага. И в этот момент Анастасия впервые поняла: всё, назад дороги нет.
На следующий день Максим ушёл к матери. Вернулся с ней же. Маргарита Ивановна стояла в коридоре в пальто, с надменным выражением лица, словно пришла не в гости, а на комиссию по дележу наследства.
— Ну что, Анастасия, — протянула она, снимая перчатки. — Ты решила моего сына на улицу выгнать?
— Он сам ушёл, — спокойно ответила Анастасия.
— Ага, — Маргарита Ивановна поставила сумку на пол. — Только я вот что скажу: не квартира делает семью, а семья делает квартиру.
— Замечательная фраза для плаката, — усмехнулась Анастасия. — Но юридической силы у неё ноль.
— Ты с юристами разговариваешь? — вскинулась свекровь.
— Да, — кивнула Анастасия. — В отличие от вашего сына, я разговариваю не с "людьми", а с юристами.
Максим стоял сбоку, сложив руки на груди, и мрачно молчал. Как школьник, которого мама пришла защищать от злой учительницы.
Вечером был скандал. Настоящий, с криками, с хлопаньем дверей, с тем самым ощущением, что соседи наверняка записывают на диктофон.
— Ты неблагодарная! — орал Максим, размахивая руками. — Я ради тебя всем пожертвовал!
— Чем? — перекричала его Анастасия. — Диваном?
— Я мог жить у мамы, но жил здесь!
— Вот и иди к маме!
— Я не уйду! Это и мой дом!
— Ошибаешься.
Она достала из шкафа его вещи — футболки, джинсы, носки в кучу. Бросила чемодан на кровать.
— Собирайся.
Максим схватил чемодан и с силой швырнул его обратно на пол.
— Ты меня не выгонишь! — процедил он сквозь зубы.
— Ещё как выгоню, — холодно сказала Анастасия. — И знаешь почему? Потому что у тебя здесь нет ни одного документа.
Он побледнел. Молчал секунду, потом рванул к шкафу, стал вытаскивать вещи, разбрасывать по комнате.
— Думаешь, ты самая умная? Я своё возьму!
— Бери, — спокойно ответила она. — Только чужого не трогай.
В ту ночь он не ушёл. Уснул на диване, демонстративно отвернувшись. Анастасия лежала в своей комнате и слушала его громкое дыхание. У неё в голове билось одно: "Он чужой. В моём доме живёт чужой человек".
Утром Максим не пошёл на работу. Сидел на кухне, листал телефон. Когда она вышла, он поднял глаза:
— Настя, я не собираюсь сдаваться. Или мы делим по-хорошему, или будет по-плохому.
— То есть?
— Суд.
Анастасия засмеялась. Не потому, что смешно — просто нервы уже не выдерживали.
— Максим, твои пять тысяч — это даже не шутка. Судья будет смеяться громче меня.
— Посмотрим, — буркнул он.
В тот же день она поехала к нотариусу. Сидела в коридоре, ждала приёма, и вдруг ощутила, как её пробивает дрожь. Не от страха — от решимости. Она поняла: пора заканчивать эту игру в "мы вместе". На самом деле они давно не "мы".
Когда вечером вернулась домой, Максим снова сидел на кухне, на этот раз с бутылкой пива.
— Ну что, где шлялась? — спросил он язвительно.
— Там, где решают судьбы, — ответила Анастасия.
— Ты думаешь, я тебя боюсь? — он ухмыльнулся.
— Нет, Максим, — она подошла к двери, сняла его куртку с вешалки и положила на стул. — Я думаю, что ты боишься остаться один.
Он резко встал, схватил её за руку.
— Ты меня не выгонишь!
Анастасия вырвалась и впервые в жизни дала ему пощёчину.
Звонкий хлопок разлетелся по квартире громче любого скандала. Максим остолбенел, потом медленно сел обратно.
— Ты с ума сошла, — прошептал он.
— Нет, Максим, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я только пришла в себя.
И пошла в свою комнату, оставив его сидеть в кухне среди пивных бутылок и разбросанных вещей.
Кульминация наступила внезапно: она поняла, что пути назад нет. Всё, мосты сожжены. Осталось сделать шаг, который почти необратим.
На следующий день Анастасия написала заявление на развод.
Анастасия не думала, что будет так спокойно. Подала заявление на развод, вернулась домой, поставила чайник — и всё. Никакой трагедии, никакого "конца света". Просто точка. Она сидела на кухне, листала старые фото бабушки — та ещё в халате, с неизменными бигуди и ухмылкой на лице. "Моя квартира — моё дело", — любила повторять бабушка. Настя тогда смеялась, а теперь эти слова звучали как завещание.
Максим после подачи заявления вдруг оживился. Как будто ждал этого повода, чтобы вытащить из рукава последний козырь. Вечером явился не один — снова с матерью. Маргарита Ивановна вошла, как хозяйка, будто ключи у неё в кармане.
— Ну что, — сказала она с порога. — Ты решила избавиться от моего сына?
— Я решила избавиться от чужого человека в своём доме, — спокойно ответила Анастасия.
— Это не чужой человек! Это муж!
— Уже нет.
Максим, стоявший позади, не выдержал:
— Квартира твоя! Какая разница! Моя мать здесь жить будет, а тебе место найдём где-нибудь в коридоре!
Слова ударили, как пощёчина. Анастасия медленно встала, подошла к двери и распахнула её настежь.
— Вон. Оба. Сейчас.
— Ты что, с ума сошла?! — заорала свекровь. — Я суд подам!
— Подайте, — устало бросила Анастасия. — Только учтите: у вас в суде не чек на пять тысяч, а я с кипой документов и наследственными правами.
Максим шагнул к ней, но она не отступила. Смотрела прямо в глаза. И он вдруг замер. В этом взгляде было что-то новое, чужое. Не та мягкая, терпеливая Настя, которую он привык обманывать и ломать, а женщина, которая готова биться за себя.
Тишина длилась вечность. Потом Маргарита Ивановна схватила сына за рукав:
— Пошли. Тут нам делать нечего.
И они ушли. Дверь хлопнула. Настя заперла её на все замки и прислонилась лбом к дереву. И впервые за долгие годы почувствовала: этот дом действительно её.
Она плакала. Но это были не слёзы поражения. Это были слёзы освобождения.
— Всё, бабушка, — прошептала она. — Я тебя услышала. Никто больше не отнимет.
И в комнате снова воцарилась тишина. Настоящая, чистая, своя.
Конец.