Глава 7: Северная столица. Чужая земля.
Ленинград встретил его серым, промозглым туманом. Он окутывал огромный, незнакомый город, делая его призрачным и неуютным. Дворцы-гиганты с их слепыми, темными окнами давили на Зейда, выросшего среди невысоких, солнечных улиц Грозного. Здесь даже небо было другим – низким, тяжелым, свинцовым.
Общежитие, казенная комната на троих, пахла столовской капустой и сыростью. Соседи по комнате – ребята из Свердловска и Ростова – были неплохими, своими. Они сразу нашли общий язык, шутили про «горячих чеченских парней», звали сходить на дискотеку, познакомиться с девчонками. Зейд отмахивался, ссылаясь на учебу.
Учился он действительно хорошо. Лекции, библиотека, лабораторные работы. Это был единственный понятный ему язык в этом чужом мире. Он стал еще более замкнутым, еще более «ботаником», каким когда-то назвала его Ясмина. Но теперь это было его защитой. В формулах и чертежах он мог забыться.
По вечерам тоска накатывала особенно невыносимо. Он тосковал по солнцу. По запаху горячего асфальта после летнего дождя, по голосам сестер, спорящим на кухне, по спокойному скрипу отцовской трубки. Он представлял, как мама ставит на стол дымящийся чайник, и сердце сжималось от боли.
Он исправно писал письма домой. Короткие, сдержанные: «У меня все хорошо. Учусь. Здоров.» А потом садился и писал другое письмо. Длинное, сокровенное, полное боли, вопросов и надежды. Письмо к Ясмине. Он рассказывал ей о своем одиночестве, о туманах, о том, как каждый день вспоминает ее лицо на перроне. Спрашивал, помнит ли она его. Просил ответить, если получит это письмо.
Но конверт так и оставался без адреса. Он не знал, где она. Он перечитывал написанное, потом медленно, почти ритуально, рвал лист на мелкие кусочки и выбрасывал в урну. Это был его способ говорить с ней, не предавая свою клятву.
Он искал ее черты в толпах ленинградских девушек – в быстрой походке, в повороте головы, в черных волосах. Но все они были другими – белыми, холодными, чужими.
Шло время. Наступила вторая зима. Белые ночи сменились длинными, темными вечерами. Он уже привык к сырости и научился отличать Растрелли от Росси. Но внутри по-прежнему было пусто.
Однажды, вернувшись с лекции, он нашел в своем почтовом ящике долгожданный треугольник письма от Луизы. Сел на койку, с наслаждением разрывая конверт, предвкушая новости из дома. Зарина родила сына. Отец получил премию. Мама немного скучает…
А потом его взгляд упал на последний абзац. Слова были написаны небрежно, мимоходом, словно дело нестоящее. «…А помнишь ту свою Ясмину? Слухи ходят, будто она вышла замуж за какого-то военного и уехала. И слава Богу, значит, твоя детская болезнь окончательно прошла. Не вспоминай о ней…»
Зейд не сразу понял. Перечитал. Еще раз. Буквы прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Замуж? Уехала? Он медленно скомкал письмо в тугой, жесткий шар. В ушах зазвенела тишина, заглушая гул голосов в коридоре. Он не чувствовал ни боли, ни отчаяния. Только ледяное, всепоглощающее неверие.
Нет. Этого не может быть. Она не могла просто взять и исчезнуть. Она не могла стать женой какого-то незнакомого человека. Ведь был же тот взгляд на перроне! Ведь была какая-то тайная связь между ними, он чувствовал это!
Он с силой швырнул смятый комок бумаги в стену. Это была ложь. Сплетни. Сестры специально это придумали, чтобы он окончательно забыл. Но они не понимали. Они никогда не поймут. Он не верил. Он отказывался верить. Для него она не могла просто перестать существовать. Его миссия, его клятва – все это не могло рухнуть из-за нескольких строчек в письме.
Но холодный пот на спине и дрожь в руках говорили об обратном. Его крепость дала еще одну трещину. Самую глубокую.
Глава 8: Возвращение. Новая жизнь.
Он вернулся в Грозный с отличием и дипломом инженера. Его встречали сестры. Родителей не было – они уехали в короткую командировку в соседнюю республику, должны были вернуться через пару дней.
Зарина и Луиза выглядели счастливыми и гордыми. Они рассмотрели его диплом, повисли на его шее, восторгались тем, как он повзрослел и возмужал. Дом был полон его любимых блюд. Но сам Зейд был другим. Ленинградский туман поселился в его глазах. Он был вежлив, улыбчив, но отстранен. Как будто главная часть его осталась там, на севере, или растворилась вовсе.
Его без проблем устроили на престижный завод, тот самый, где работал Ильяс. Коллектив встретил молодого специалиста, сына уважаемого человека, радушно. Зейд с головой ушел в работу. Это было единственное, что он умел делать хорошо. Проекты, расчеты, чертежи. Он брался за сложные задания, задерживался допоздна, проявлял недюжинный инженерный талант. Он строил свою карьеру. Стену из дел и обязанностей, за которой можно было спрятаться от тоски и пустоты.
Сестры, видя его успехи, были довольны, но не унимались. – Теперь тебе нужна хорошая жена, Зейд, – говорила Зарина, укачивая на руках своего малыша. – Посмотри, какая у меня радость. И ты должен быть счастлив. – Мы уже присмотрели несколько достойных девушек, – вторила ей Луиза. – Из хороших семей, образованные, красивые. Как тогда и договаривались.
Он отмахивался, как от назойливой мухи. Жена? После той новости, что пришла из Ленинграда, сама мысль о другой женщине казалась ему предательством. Предательством своей клятвы, своей мечты, своего чувства, которое, как он теперь понимал, было единственным по-настоящему настоящим в его жизни.
Однажды вечером, оставшись один, он решил навести порядок в своей комнате. Разобрать старые школьные учебники, тетради. Он нашел свою первую, потрепанную азбуку, старый глобус, с которым когда-то учил столицы… И вдруг из старого учебника литературы выпал пожелтевший листок.
Он поднял его. И сердце его остановилось. Это была та самая открытка. С видом Ленинграда. Та, что он купил когда-то с таким трепетом. Та, что она бросила в лужу. Он не знал, как она сюда попала. Может, он сам в порыве отчаяния подобрал и спрятал, может, кто-то из сестер нашел и вернул ему, уже смятую и высохшую.
Он разгладил ее на столе дрожащими пальцами. Размытые водой чернила, его детский, старательный почерк: «С праздником. Ты очень необычная». И ее насмешливый взгляд. И боль. Такая острая, будто все произошло вчера.
Он сидел, сжимая в руке этот хрупкий свидетель своей первой и, как ему казалось, единственной любви. Весь его холодный расчетливый мир, который он с таким трудом выстроил за эти годы, затрещал по швам. Он снова был тем мальчишкой, чье сердце разбилось у школьного забора.
В этот момент в тишине дома раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Зейд вздрогнул, словно его поймали на чем-то постыдном. Сунул открытку в карман и пошел открывать.
На пороге стояла Луиза. Но это была не его уверенная в себе сестра. Ее лицо было заплаканным и белым как мел, в глазах – неподдельный ужас. – Зейд… – выдохнула она, и голос ее сорвался на надрывную, страшную ноту. – Зейд… с родителями… Случилась беда. Их машина… Они не вернулись из командировки…