В той конторе, куда меня занесло сразу после университета, время текло довольно медленно и уныло. Серые стены, монотонный стук клавиш, запах старого ковра и дешёвого кофе. И люди, соответствующие — такие же серые, выцветшие, как будто их долго стирали в машинке вместе с бельём без разбора цветов.
Среди этого бесцветного полотна особенно выделялся своим совершенно обыкновенным, ничем не примечательным видом, Александр Петрович, наш главный бухгалтер. Моль средних лет, человек-функция. Когда я его впервые увидел, подумал: «Фу, какой плоский, неинтересный дядька». Он был словно скопирован с шаблона «офисный работник №3»: невысокий, с аккуратной пролысиной, в немарких очках и всегда в однотонной рубашке. Казалось, он и на работу приходит только для того, чтобы числиться на фотографии в пропуске.
Пока однажды я не услышал его тихий комариный смех.
Он сидел перед своим монитором, уткнувшись в экран, и тихонько хихикал, подрагивая плечом. Я проходил мимо с пустой кружкой и из любопытства заглянул в его экран. А там — сводный квартальный отчет. Таблицы, цифры, формулы. И он над ними смеялся.
«А ты не прост», — сказал я себе тогда. И ещё прикинул: а может, уже пора из этой конторы валить, раз бухгалтер хохочет над финансовыми документами? Или он просто свихнулся от дебета с кредитом?
Но нет, это была его особенность. Его сверхспособность, если хотите. Одним словом фишка. У него всегда, абсолютно всегда все было превосходно. Понимаете? Всегда и всё. Даже осенью. Когда любому порядочному человеку хочется, чтобы дворник закопал его поглубже в листву и оставил до весны.
На стандартное «Как дела?» он неизменно отвечал: «Превосходно!» Не «нормально», не «хорошо» и даже не «отлично». Именно «превосходно». И говорил это так, будто только что выиграл джек-пот, а не полдня сводил баланс.
Погода у него была — только прекрасная. Иду как-то раз на работу, дождь как из ведра, ветер, зонтик надо мной сложился в лепёшку, я отбиваюсь спицами от ледяных капель, настроение паршивое, а впереди ещё целый рабочий день и путь обратно домой. Так что смутные мысли о самоубийстве через утопление в ближайшей луже какое-то время плавали перед глазами. Вижу, перед входом в контору стоит этот перец по колено в бурлящей воде, смотрит себе под ноги. Сливные стоки забились, вода хлещет по мостовой, ручьями омывает его стоптанные ботинки.
— О! Гляди! — кричит он мне с неподдельным восторгом, как будто перед ним разливается не городской потоп, а горная река в самом живописном ущелье Альп, и широко лыбится. — Настоящее половодье! Мощь!
Я промокший и злой, пробормотал что-то невнятное про коммунальные службы. — Да что вы! — искренне удивился он. — Зато воздух какой свежий после дождя будет! Пахнет озоном! Превосходно!
И машина у него была — самая лучшая. Однажды он меня подвозил после аврала. Едем на его перпетум мобиле. С виду вроде «копейка», но зад подозрительно напоминал «Москвич-412». Франкенштейн какой-то, склёпанный на коленке в гараже. Из салона пахло бензином и старыми яблоками, а дверь захлопывалась с звуком консервной банки.
— Послушай, как двигатель работает, — сказал он мне с гордостью, как будто под капотом был новый двигатель от Ferrari 812 Superfast. — Песня, да?
Я послушал. Если и песня, то этакая Бутырка в рок исполнении — кашель, хрипы и спорадические попукиванья. А он не унимался, ласково похлопывал по потрескавшемуся пластику торпедо: «Ну что, красавица? Всё у нас получится». Узнав, что «красавице» тридцать семь лет, я на следующем светофоре попросил остановить, сославшись на острую необходимость зайти в аптеку. Вышел на какой-то остановке и потом пол часа брёл пешком до ближайшего метро.
Курорты у него — все как на подбор невероятные. Я как-то, обжёгшись на своем отпуске, поехал по его наводке в Турцию. Он мне полдня ворковал про лучший отдых в жизни, про космический отель, про вкуснейший шведский стол. У него даже слюна от восторга стекала из уголка рта. Я и купился.
Из самолета нас, казалось, выкинули чуть ли не с парашютом над какой-то долиной смерти. Посреди лунного пейзажа — три колючки и один отель (так что про «космический» он не обманул). До моря — сорок минут на душном автобусе, который ходил три раза в день. Шведский стол — суровый памятник советской столовой: сосиски, макароны и тазики кетчупа с майонезом.
На третий день, отчаявшись, я взял у администратора книгу жалоб и предложений. Там после десятка надписей на русском про «горите в аду» и «по возвращении на Родину передам ваши координаты ракетным войскам», выделялась одна, размашистая, на полстраницы, выведенная синей шариковой ручкой:
«ВОСТОРГ!!! НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ! ВКУСНЕЙШАЯ ЕДА, РАЙСКИЙ ОТДЫХ! ОГРОМНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ ПЕРСОНАЛУ!»
Не с одним, не с двумя, а именно с тремя восклицательными знаками и всеми большими буквами. И знакомое имя в подписи: «А. Петров».
У нас вокруг офиса приличных заведений не было. Обедали мы в столовой «Гренада», название которой сотрудники периодически вспоминали, гремя в заведении под названием «WC». Я всегда брал его с собой. Это был мой личный пищевой дегустатор и шеф-повар моих впечатлений.
— О-о-о! — причитал он в гастрономическом полуобмороке над тарелкой с мутной жидкостью, в которой плавало нечто серое. — Какой потрясающий суп! Посмотри, как крупно порезали морковь! Целые пласты отборной картошки! А приправа, приправа! Слышишь аромат?
Я вслушивался, всматривался. И глядь — суп вроде уже мылом не отдаёт, а пахнет чем-то травяным. Беляш, от которого у нормального человека сжимался желудок, он описывал как кулинарный шедевр: «Ну, что же это за беляш, это же чудо, нежнейшая телятина (каждый раз в ответ на это «нежнейшая телятина» внутри удивленно мяукала), тесто воздушное, сок, сок ручьями...» Послушаешь его, и впрямь — прожевал без последствий. А главное, после обедов с ним я ни разу не отравился — видимо, организм в его присутствии выделял какие-то защитные энзимы счастья.
И это была не маска, вот что интересно. Сто процентов не маска, ни капли наигранности. Его вштыривало от жизни, как годовалого ребенка от погремушки. Мы в курилке ломали голову: как он это делает? Возможно, в детстве он упал в чан со слезами восторга, наплаканный поклонницами Валерия Ободзинского. Или он инопланетянин, и его радует всё, что происходит на этой странной, но удивительной планете.
Мы прозвали его «Мистер Эндорфин». Он стал нашим корпоративным антидепрессантом. В курилке часто можно было услышать: — Чего-то сегодня хреново, пойду с Эндорфином поговорю. Подзарядиться надо.
А Мистер Эндорфин сверкал лысиной, как маяк в тумане обыденности, и щедро раздавал свои «превосходно» направо и налево.
Но однажды маяк погас.
Это случилось внезапно и тихо. Утро было как утро: скрип дверей, ворчание кофемашины, запах свежей распечатки. Но все сразу почувствовали перемену. Воздух в офисе стал чужеродным, будто из него выкачали львиную долю кислорода.
Александр Петрович вошел не как обычно — неся перед собой сияющее облако добродушия, а словно вплыл, бесшумно и серо. Он молча прошел к своему столу, молча включил компьютер, не обменявшись ни с кем ни единым «превосходно». Его лицо было пустым, маской из плоти, на которой кто-то стер все краски и эмоции. Он не улыбался отчётам. Он просто смотрел в монитор, и его взгляд был устремлен куда-то далеко, в какую-то бездну за пределами экрана.
Первым тревогу забил молодой практикант Коля: —Эндорфин сегодня не заряжен, что ли? Ему шикнули,но тревожное недоумение поползло по офису.
В полдень я не выдержал и подошел к его столу с традиционным предложением: — Александр Петрович, а не пора ли на обед? Пойдемте, сегодня, говорят, солянка коллекторская, должны быть огурчики! Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни искорки, ни жизни. Это были глаза человека, который смотрит на тебя сквозь толстое стекло. — Спасибо, я не голоден, — его голос был тихим, плоским, лишённым всяких модуляций. Это был не его голос.
В столовой царило уныние. Без его восторгов солянка оказалась пересоленной похлёбкой с капустой, а котлета — сухой подошвой. Мы молча ковыряли вилками в тарелках. Офис без Мистера Эндорфина оказался хмурым, зябким и абсолютно безнадежным местом. Девчата из экономического совершили две ошибки в подсчётах, бухгалтер из отдела «А» накричала на стажёра, курьеры перепутали документы. Казалось, сама вселенная, лишившись его позитивного поля, начала сползать в хаос.
После работы я зашёл к нему. Он механически собирал вещи, кладя в портфель папки с мёртвой медлительностью робота на низком заряде батареи. — Александр Петрович, вы уверены, что всё в порядке? — спросил я, нарушая все неписаные правила офисного этикета. — Вы на себя не похожи.
Он остановился, повернулся ко мне. Его рука сжимала ручку, костяшки пальцев побелели. — Жена… — это слово вырвалось у него не громче шёпота, но оно прозвучало как удар молота по наковальне. Он сделал паузу, собираясь с силами, глядя в пол. — Вчера получили результаты анализов. Врачи… врачи говорят, всё очень серьёзно. Очень.
Он не плакал, просто смотрел на меня, и в его глазах был такой немой, животный ужас, такая беспомощность, что у меня перехватило дыхание. Всё его «превосходно», его целый мир, выстроенный на умении видеть чудо в мелочах, в одно мгновение рухнуло, рассыпалось в прах перед лицом одного-единственного, страшного слова. Он был как ребёнок, потерявшийся в тёмном лесу. Я не нашёл ничего, кроме как положить руку ему на плечо и молча сжать. Любые слова были бы кощунством.
На следующий день он не вышел. Офис погрузился в траурную тишину. Работа еле клеилась. Мы перешептывались в курилке, чувствуя себя виноватыми за свою беспомощность. Тогда наш начальник, суровый и прагматичный мужик, неожиданно для всех скинулся на огромный букет и сказал: «Ребята, кто со мной? Нельзя его так оставлять».
Мы приехали к нему домой робкой делегацией из пяти человек. Дверь открыла хрупкая, улыбчивая женщина с усталыми, но невероятно добрыми глазами. За её спиной была скромная, но уютная квартирка, и в воздухе витал слабый, но устойчивый запах лекарств, прикрытый ароматом домашней выпечки.
Александр Петрович сидел в кресле, сгорбленный. Он пытался улыбнуться, но получалась жалкая гримаса. Мы сидели за чаем, говорили о пустяках, о работе, о погоде — обо всём, кроме того, о чём думали все.
И вот его жена, Мария Ивановна, взяла со стола вазы самое обычное, даже немного помятое яблоко. Она повертела его в тонких пальцах, поднесла к свету и посмотрела на мужа не с жалостью, а с тем самым знакомым, любознательным блеском в глазах. —Саш, посмотри, какое яблочко нам досталось, — сказала она голосом, в котором не было и тени надрыва. — Форма-то какая идеальная. Не яблоко, а произведение искусства. И цвет… Красно-жёлтый, прямо как закат в Коктебеле, помнишь? И пахнет… — она поднесла его к его лицу, — пахнет детством. Как в бабушкином саду летом.
Она протянула ему яблоко. Он взял его автоматически, его пальцы сомкнулись вокруг прохладной кожицы. Он замер. И я видел, как по его лицу проходит борьба. Он смотрел на яблоко, а видел, наверное, диагнозы, больничные коридоры, страх. Но он заставил себя вглядеться. Вникнуть в то, что видела она. Он повертел его, поднёс к носу, вдохнул аромат. — Превосходно… — прошептал он с надрывом, будто это слово причиняло ему физическую боль. — Совершенный плод. А ты заметила, какая у него плодоножка? — его голос набрал крупицу силы. — Крепкая, изящная. Держалась до последнего.
Он посмотрел на жену, и они улыбнулись друг другу. Это была не та беспечная улыбка, что была раньше. Это была улыбка-крепость, улыбка-опора, улыбка людей, которые смотрят в лицо буре и решительно настроены держаться вместе. И в тот миг мы все всё поняли. Его «превосходно» никогда не было его личным даром. Оно было отражением её мира. Она была тем самым маяком, который своим внутренним, неиссякаемым светом заряжала его, а он лишь щедро раздавал этот свет дальше, нам, офисным затворникам. А когда её свет померк, чтобы сконцентрировать все силы на борьбе, отражатель тоже погас.
Но сейчас, в этой комнате, она, больная, обессиленная, снова зажгла его. Не чтобы забыть о болезни, а чтобы дать ему силы пройти через это вместе.
Через неделю Александр Петрович вернулся. Его «превосходно» теперь звучало тише, но глубже. В нём не было беспечности, но появилась стойкая, выстраданная мудрость. Он больше не смеялся над экселем, но часто улыбался, глядя на фотографию жены на мониторе.
И мы не остались в стороне. Наш суровый начальник, Иван Васильевич, вызвал его к себе и без лишних слов оформил ему гибкий график без потери в зарплате. «Семья важнее отчётов», — буркнул он, краснея, и быстро вышел покурить. Мы организовали что-то вроде дежурств. Кто-то из нас, живущих рядом, заезжал к ним утром, чтобы помочь с покупками или вынести мусор. Девчонки из отдела кадров раз в неделю привозили домашние замороженные котлеты и супы порциями, которые нужно было только разогреть. Летом многие ребята с работы привозили им сами или передавали через меня свежие дачные фрукты и овощи. Он больше не был одиноким маяком, он был частью целого берега, который старался светить ему в ответ.
Это не было показным «героизмом», скорее тихая, бытовая поддержка, ставшая новой офисной рутиной. Мы по-прежнему ходили с ним на обед, но теперь я иногда ловил его на том, что он первым замечал пересоленный суп или подгоревшую котлету. И он честно говорил: «Сегодня, знаешь, не очень». И в этой его новой, горькой честности было куда больше силы, чем в прежнем безудержном восторге.
По прошествии нескольких лет, когда я уже уволился из той конторы, одним весенним солнечным днём я решил прогуляться в городском парке. Гулял и вспоминал то необычное время. Подойдя к аппарату с сахарной ватой, который стоял в конце липовой аллеи, я взял для себя порцию с бутылкой воды и принялся уплетать столь желанное в детстве лакомство.
И вдруг я увидел их. Они шли навстречу по аллее, медленно, не спеша, держась за руки. Александр Петрович и его Мария. Она — очень худая, с платком на голове, но с невероятно сияющими, живыми глазами. Ремиссия оказалась стойкой. Они что-то искали на земле. Остановились. Он что-то показал ей пальцем, и они вместе, как два любопытных ребёнка, наклонились, рассматривая что-то на асфальте.
Я подошёл поздороваться, стараясь не нарушить их момента. — Смотрите! — воскликнула Мария Ивановна, и её глаза лучились всё тем же, непобедимым восторгом. — Пробился! Сквозь асфальт, представьте? Сквозь всю эту твердь!
Между серыми плитками тротуара пробивался крошечный, хрупкий, но невероятно упрямый росток. Зелёный, полный дикой, неукротимой жизни. —Превосходно, — тихо и искренне сказал Александр Петрович, глядя не на росток, а на свою жену. — Просто превосходно.
И в тот момент я окончательно понял. Счастье — это не данность и не дар. Это выбор. В их случае выбор двоих. Выбор видеть закат в цвете яблока, а мощь — в городском потопе. Выбор быть маяком для другого, даже когда самому темно. И самое главное, самое настоящее «превосходно» рождается не в безмятежности, а в умении найти его вместе, вопреки всему.
Автор: Сергей Ледов
Источник: https://litclubbs.ru/articles/68306-mister-endorfin.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: