Тимофея у нас в Заречье все так и звали - Молчун. Не потому что немой, нет. Просто слова из него надо было клещами тянуть. Мужик он был трудолюбивый, руки золотые - что по дереву, что по железу. Жил он с женой своей, Марией. Сорок с лишним лет прожили. Душа в душу, скажут те, кто не знает. А я-то знала. Я видела, как эта «душа в душу» их обоих изнутри выедала, почище любой хвори.
Началось все туманным осенним вечером, лет наверное семь назад. Дождь тогда лил, не переставая, будто оплакивал кого-то. Сижу я, бумаги перебираю, печка гудит, уютно так. Вдруг дверь скрипнула, и на пороге Тимофей. Мокрый насквозь, шапка в руке, а сам белый, как полотно.
- Семёновна, - говорит, и голос у него глухой, незнакомый. - Помирает моя Мария.
Сердце у меня в пятки и ушло. Я Марию-то с утра навещала. Слаба была, да. Но чтоб вот так, сразу… Схватила я свой саквояж, накинула плащ - и к ним.
Их дом на окраине самое стоял. Всегда какой-то сиротливый, неуютный. Вроде и чисто, и прибрано, а тепла нет. В горнице на кровати лежала Мария. Маленькая, иссохшая, будто птичка с перебитым крылом. Дышала тяжело, с хрипом, глаза закрыты. Я подошла, пульс пощупала - ниточка, еле бьется. Давление измерила - всё, уходит человек. Сделала укол, какой положено, но понимала - это всё равно что мертвому припарка.
Сижу рядом, руку ее держу, а рука холодная, как ледышка. Тимофей стоит у печки, в огонь смотрит. И молчит. Камень, а не человек. Я уж думала, не выдержит он, уйдет в другую комнату. А он вдруг обернулся, подошел ко мне.
- Дай, - говорит, - стетоскоп твой.
Я, знаете, дорогие мои, за сорок лет работы всякого навидалась. Но такого - никогда. Смотрю на него удивленно.
- Зачем тебе, Тимофей?
- Дай, говорю.
Взгляд у него такой был, что не ослушаешься. Протянула я ему стетоскоп. Он взял его своими огромными, мозолистыми руками так бережно, словно это не железка с трубками, а что-то бесценное. Подошел к Марии, присел на краешек кровати. Аккуратно так, чтобы не потревожить, расстегнул ворот ее ночной рубашки и приложил холодный кругляш мембраны к ее груди. В уши вставил оливы и замер.
И вот тут, милые мои, время будто остановилось. В комнате только и слышно было, как дождь по стеклу барабанит, как поленья в печи трещат да как Мария из последних сил воздух хватает. А он сидел, сгорбившись, огромный, нескладный мужик, и слушал. Что он там хотел услышать, в этом угасающем стуке? Может, то, чего сам за сорок лет ей не сказал?
Минута идет, вторая, пятая… Я уже и кашлянула, и ногой скрипнула - ноль внимания. Он весь ушел туда, в эти последние удары ее сердца. И вдруг я увидела, как его широкая спина затряслась. Сначала мелко-мелко, потом сильнее. Он опустил голову, и я поняла - плачет. Беззвучно, страшно, как плачут мужчины, которые сорок лет держали всю боль в себе.
Я тихонько вышла в сени. Нельзя было мешать. Это было их время, их сорок лет молчания, которые сейчас кричали в этой тишине. Стою, слушаю дождь и думаю: господи, что же за жизнь-то у них была?
А жизнь была, как узелок, затянутый так туго, что и не распутаешь.
В молодости Тимофей был не такой. Смеялся громко, на гармошке играл так, что девки в пляс пускались. И любил он. Любил не Марию. Любил Анну, приезжую хохотушку с глазами цвета васильков. Она в Заречье на лето к тетке приезжала. Легкая, звонкая, как ручеек. А Тимофей рядом с ней расцветал. Они и не скрывались, все село видело их любовь. Думали, вот она, пара. Поженятся к осени.
А Мария… Мария была тенью. Тихая, незаметная, с вечно опущенными глазами. Она тоже любила Тимофея. Любила молча, безнадежно, как любят солнце с темного дна колодца. Смотрела на него издалека, когда он с Анной под руку шел, и в глазах у нее такая тоска стояла, что смотреть было больно.
А потом случилась беда. Поехали они, Тимофей с Анной, на мотоцикле в соседнее село в клуб. Ночь, дорога мокрая… Как там было, что там было - никто толком и не знает. Нашли их под утро в кювете. Мотоцикл в лепешку, Анна бездыханная, а Тимофей - ни царапины. Только глаза стали, как сейчас, - мертвые.
Анну увезли, похоронили в городе. А Тимофей почернел. Ходил, как во сне. И молчал. Молчал неделями. Мать его думала, с ума сойдет парень.
И вот тогда к нему подошла Мария. Что она ему сказала, о чем они говорили - тайна за семью печатями. Но через месяц они расписались. Тихо, без свадьбы, без гостей. Просто пошли в сельсовет и стали мужем и женой. Вся деревня ахнула. Как же так? Зачем? Одни говорили - от отчаяния он. Другие шептались - Мария приворожила. Третьи - что от вины он так, мол, себя наказал.
И началась их жизнь. Вернее, не жизнь, а сорокалетнее молчание. Они никогда не ругались. Но и не разговаривали. Жили, как соседи в коммуналке. Он с утра до ночи на работе, она - по хозяйству. Всё.
Я к ним часто захаживала, то Марии от давления таблетки принесу, то Тимофею спину прихватит. И каждый раз меня этот холод в их доме до костей пробирал. Вроде и печка топится, а зябко. Мария хлопочет, на стол собирает - руки у нее всегда немного дрожали. А он сидит за столом, в тарелку смотрит, и ни разу, ни разу я не видела, чтобы он на нее взгляд поднял. Ест молча, встает, скажет «спасибо» в пустоту и уйдет.
Она его обстирывала, кормила, ухаживала. Всю себя ему отдала, без остатка. А он… Он жил в прошлом. В своей мастерской он любил делать поделки из дерева. Для кого делал, я не знала. В доме у них ни одной не было. Сделает, повертит в руках, вздохнет и в печку бросит.
И вот так - день за днем, год за годом. Сорок лет. Целая жизнь.
Я вернулась в горницу. Тимофей все так же сидел у кровати. Только стетоскоп уже лежал рядом, а он держал руку Марии в своих обеих. И смотрел на нее. Впервые за сорок лет я видела, как он на нее смотрит. Не на тень, не на пустое место, а на женщину. На свою жену.
Мария уже не дышала.
Он поднял на меня глаза, а в них - ни капли той былой пустоты. В них было столько боли, столько раскаяния, что у меня у самой ком в горле.
- Всё, Семёновна, - прошептал он. - Отмучилась. И меня отпустила.
Он говорил долго, сбивчиво, захлебываясь словами, которые копил сорок лет.
- Я ведь, Семёновна, ни разу ей в глаза не посмотрел по-человечески. Ни разу доброго слова не сказал. Думал, наказываю себя за Анну. А наказал ее. За что? За то, что любила меня? Она ведь знала всё. Знала, что не ее я люблю. А молчала. Ждала чего-то… Думал, я каменный, что мне все равно. А оно вот как… Сердце-то не обманешь. Оно все эти годы ныло, болело. Только я гнал от себя. Думал, это по Анне тоска. А это, может, и по ней, по живой, по той, что рядом была, а я ее не видел…
Он замолчал, провел ладонью по ее волосам, по седым прядям у виска. И снова затрясся, уткнулся лицом в ее холодную руку, и такой из него вырвался стон, что у меня кровь в жилах застыла. Это выла душа, сорок лет просидевшая в каменной клетке.
После похорон Тимофей изменился. Он не запил, нет. Он просто стал тихим. Не молчаливым, как раньше, а именно тихим. Будто из него вынули стержень. Он перестал делать свои поделки. Мастерская его заколочена стоит. Он просто сидит целыми днями на крыльце, смотрит на реку и о чем-то думает.
Иногда я прихожу к нему, приношу молока, хлеба. Мы сидим рядом, молчим. Но это уже совсем другое молчание. Не то, тяжелое, ледяное, что было при Марии. А какое-то светлое, печальное. Как тишина в пустом храме.
Один раз я не выдержала, спросила:
- О чем думаешь, Тимофей?
Он долго молчал, глядя куда-то сквозь меня, сквозь стены этого старого дома, на сорок лет назад. А потом медленно повернулся, и обветренные губы его дрогнули, попытались сложиться в улыбку, да только вышло еще горше, как трещина на старом камне. В глазах плескалась такая мука, что мне самой дышать стало трудно.
- Я, Семёновна, тот стук до сих пор в себе ношу, - его голос был тихий, как шелест сухой листвы . Тот, что тогда, в последний вечер, услышал. Он мне, знаешь, что сказал? Он сказал: «Я тебя простила».
Он отвернулся к окну и плечи его ссутулились, будто он разом постарел еще на двадцать лет.
- Она-то меня простила… А я себя за это прощение… прощу ли когда-нибудь?
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.