— Слушай, ты только не обижайся… Ну… Понимаешь, на свадьбе будут только самые близкие. Ты не приходи.
Эти слова, произнесённые лёгким, щебечущим голоском, не ударили Марину, не обожгли и даже не укололи. Они её заморозили. Будто её, живую и тёплую, окунули в жидкий азот. Она сидела в этой модной, гудящей от чужих разговоров кондитерской с пирожными по цене её недельного обеда, и смотрела на младшую сестру. На её сияющее, ухоженное лицо, на идеальный маникюр, теребивший чашку с латте, на взмах густых, нарощенных ресниц. И не узнавала её. Словно тридцать шесть ежемесячных платежей по чужой ипотеке, три года урезанных донельзя отпусков и сто раз отложенная покупка зимних сапог вдруг сложились в гигантскую, невидимую ледяную стену между ними. А Дарина, её младшая, её кровиночка, этого даже не замечала.
В памяти всплыла та ночь три года назад. Дождливый, промозглый ноябрь, когда холодные капли барабанили по стеклу и подоконнику так настойчиво, будто пытались пробиться внутрь, в тепло. Звонок в дверь был резким, почти истеричным, вырвавшим Марину из полудрёмы над книгой. На пороге стояла Дарина. Не просто заплаканная — она была похожа на мокрого, насмерть перепуганного котёнка. Дорогое пальто промокло, тушь от слёз проложила по щекам грязные ручейки, а от неё пахло дождём, растерянностью и дешёвыми духами.
Она просочилась в крохотную кухню съёмной Марининой квартиры и рухнула на стул, который жалобно скрипнул под ней. И зарыдала. Это был тот самый, хорошо знакомый с детства плач — надрывный, показательный, требующий немедленного сочувствия и действия. Так она плакала, когда ломалась любимая кукла или мальчишка дёргал за косу. Только кукла теперь была большая и дорогая. Квартира в новостройке на окраине города. Жених её, легкомысленный красавчик Антон, был хорош для романтических прогулок и красивых фотографий в соцсетях, но совершенно не годился для решения реальных финансовых проблем. Он, по словам Дарины, лишь пожал плечами и сказал: «Ну, что-нибудь придумаем», после чего уехал с друзьями в бар «снимать стресс».
— Маришка, ну ты же старшая, ты же у меня сильная! Помоги, а? — её голос срывался на трагический шёпот, а холодные пальцы вцепились в руку Марины. — Банк одобрил ипотеку, но не всю сумму! Не хватает на первый взнос, представляешь?! А хозяин квартиры, где мы живём, нас выгоняет… Он её продаёт! Нам дали две недели! Мы на улице останемся! — она заламывала руки, и её взгляд метался по скромной, но уютной кухне сестры, словно ища спасения в старом чайнике и цветастых прихватках. — Это же временно! Честное-пречестное слово! Вот я на работе повышение получу, мне уже обещали! Антон свой проект закончит, там премия будет огромная! Мы тебе всё-всё вернём, до последней копеечки, с процентами! Маришка, ты же моя единственная надежда!
И Марина, конечно, помогла. А как иначе? Вся её жизнь была построена на этом «иначе нельзя». Она с детства была для Даринки каменной стеной, жилеткой для слёз и, чего уж греха таить, кошельком. Она взяла огромный потребительский кредит на своё имя, чтобы покрыть недостающий взнос, и взвалила на себя ежемесячный платёж по ипотеке. «Ничего, — думала она тогда, засыпая под утро от усталости, — я справлюсь. Я сильная. Главное, чтобы у сестрёнки всё было хорошо, чтобы у неё был свой дом».
И у сестрёнки всё было хорошо. Просто замечательно. Пока Марина, сидя под тусклой лампой на своей кухне, аккуратно, почти ювелирно, подхватывала тонкой иголкой петлю на очередных колготках, пытаясь продлить им жизнь ещё на неделю, и отказывала единственной подруге Оле в предложении сходить на премьеру в театр («Оль, прости, ты знаешь, дел много, отчёт горит…»), — ложь была привычной и почти не царапала совесть, — Дарина вела прямую трансляцию своей красивой жизни.
Её инстаграм-лента пестрела глянцевыми, тщательно отфильтрованными картинками чужого, оплаченного Мариной счастья. Вот жемчужно-серая итальянская плитка в ванной. Подпись: «Девочки, зацените! Настоящий керамогранит, это вам не хухры-мухры! #ремонтмечты #дизайнпроект». Марина смотрела на фото и вспоминала, как в тот месяц ела одну гречку, потому что «плиточка не вписалась в бюджет».
Вот воздушный скандинавский светильник над обеденным столом из массива дуба, который стоил как две Марининых зарплаты. Подпись: «Наконец-то я его нашла! Идеально вписался в наш #скандистиль». Марина вспоминала, как Дарина звонила ей и щебетала: «Мариш, представляешь, не хватает двадцати тысяч, а он последний! Выручишь до аванса?». Аванс, конечно, так и не вернулся.
А вот и апофеоз — они с сияющим Антоном на просторном балконе, увитом гирляндой из тёплых лампочек. В руках — запотевшие бокалы с просекко, на горизонте — акварельный московский закат. Выглядели они как пара из рекламного ролика. Счастливые, успешные, беззаботные. «Начинаем подготовку к свадьбе мечты! Любимый сказал, я достойна самого лучшего! #любовь #счастье #свояквартира».
Марина никогда не ставила лайки. Она даже не злилась. Она просто смотрела на экран телефона с какой-то отстранённой, замороженной усталостью, будто наблюдала за жизнью персонажей сериала. А потом открывала банковское приложение и молча переводила очередной платёж. Тридцать шесть тысяч четыреста рублей. Ровно, копейка в копейку. И шла пешком лишнюю остановку от метро, чтобы сэкономить шестьдесят рублей на проезде.
И вот теперь, за неделю до этой самой «свадьбы мечты», которую Марина, по сути, тоже спонсировала своей тотальной экономией, она сидела и слушала, что она — не «самые близкие».
— Просто, понимаешь, у нас будет такая… ну, своя атмосфера. Молодёжная вечеринка. Друзья Антона, мои подружки. Ну ты же их почти не знаешь, тебе же самой будет скучно. Неловко, — Дарина говорила так легко, будто обсуждала прогноз погоды. — Формат не тот.
Марина смотрела на неё и видела не сестру. Она видела абсолютно чужого, холодного, эгоистичного человека. И в этой звенящей, оглушающей пустоте, что образовалась у неё внутри, родилась не боль, не обида и не злость. А странное, пугающее, почти эйфорическое облегчение. Словно с её плеч сняли невидимую гранитную плиту, которую она тащила всю жизнь, считая её своим святым долгом.
Она ничего не ответила. Не сказала ни слова. Она просто молча встала, достала из кошелька мятую купюру, положила на стол за свой нетронутый кофе, и вышла из кафе на залитую солнцем, галдящую улицу. Она даже не почувствовала, как по щеке скатилась одна-единственная, запоздалая слеза.
Придя домой, в свою тихую, съёмную однушку, она не стала бить посуду или рыдать в подушку. Она села на стул, открыла старенький ноутбук, дождалась, пока он загрузится, и вошла в личный кабинет банка. Нашла в разделе «Автоплатежи» ту самую строчку, тот самый номер кредитного договора и ту самую сумму, которую знала лучше собственного дня рождения. И твёрдой рукой, без малейшего сомнения, нажала кнопку «Отменить». Клик мышки прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. Как выстрел. Или как звук падающих цепей. Всё. Её обязательства окончены.
Следующая неделя была похожа на медленное пробуждение после долгой, тяжёлой болезни. Марина впервые за три года не просыпалась в холодном поту с мыслью, хватит ли ей денег до конца месяца. Она заблокировала номер Дарины, чтобы не видеть её возможных сообщений. Она просто жила. В среду, проходя мимо обувного магазина, она остановилась, вернулась, зашла и купила те самые кожаные сапоги на устойчивом каблуке, на которые смотрела полгода. В пятницу вечером она не пошла домой с авоськой продуктов, а зашла в книжный и купила толстый, вкусно пахнущий роман, о котором давно мечтала. Она дышала. Оказалось, что воздух свободы может быть таким пьянящим.
День свадьбы она провела в парке, на скамейке, читая свою новую книгу. Мимо проходили счастливые пары, смеялись дети. Она не думала о том, как там Дарина в своём платье за двести тысяч. Не думала о гостях, о криках «Горько!». Она думала о том, что скоро осень, и в её новых, удобных сапогах ей будет тепло и уютно.
А ровно через неделю, в субботу утром, когда она не спеша пила свежесваренный кофе на своей маленькой, но такой родной кухне, её телефон зашёлся в оглушительной, истеричной трели. Номер был незнакомый. Марина медленно поставила чашку и нажала на зелёную кнопку.
На том конце провода был не просто голос Дарины. Это был ураган. Вихрь из слёз, воплей, обвинений и паники.
— Ты что наделала?! Ты… ты… Ты специально?! Мне из банка пришло уведомление! Уведомление о просрочке! У меня теперь кредитная история будет испорчена! Нас могут из квартиры выселить! Ты решила мне жизнь сломать?! Отомстить за то, что на свадьбу не позвала?! Ты всегда мне завидовала!
Марина молчала. Она поднесла чашку к губам, сделала маленький глоток горячего, ароматного кофе и посмотрела в окно, где начинался новый, ясный, принадлежащий только ей день. Она слушала эти вопли, эту панику, эту истерику человека, который впервые в жизни столкнулся с тем, что за свои поступки нужно платить. И на её губах появилась лёгкая, едва заметная, но совершенно искренняя, освобождающая улыбка.
— Ты хоть что-нибудь скажи! Чудовище! — захлёбывалась Дарина на том конце провода.
И Марина сказала. Спокойно, тихо и очень отчётливо, смакуя каждое слово.
— Странно. Я почему-то думала, что ипотеку платят только самые близкие.
В трубке на мгновение повисла оглушительная, звенящая тишина. А потом раздались короткие гудки. Марина нажала отбой. Она ещё долго сидела, глядя в окно. На её смартфон пришло другое уведомление. Из её банка. О том, что на её счёте всё ещё лежит та самая сумма, тридцать шесть тысяч четыреста рублей. Но для Марины это было уведомление не о деньгах. Это было уведомление о том, что её собственная жизнь больше не просрочена. И она только-только началась.