Галина - моя давняя клиентка. Библиотекарь. Тихая, как шелест страниц. Всегда минута в минуту, всегда «Ксюша, как обычно, только кончики подровнять». Но в тот вторник она опоздала на целых десять минут и села в кресло, не глядя на свое отражение. Так садятся, когда боятся увидеть в зеркале чужое лицо.
- Что-то случилось, Галь? - спросила я, осторожно распуская ее косу. Пальцы тонули в волосах, густых, как августовская ночь.
Она молчала, пока я мыла ей голову. Ее затылок был напряжен, как камень. И только когда я усадила ее обратно и накинула пеньюар, она подняла глаза на свое отражение. Глаза были сухие, но в них стояла такая боль, что у меня у самой запершило в горле.
- Я сестру, Ксюша, с грязью смешала, - сказала она тихо, будто признавалась в убийстве. - Перед всей семьей. На юбилее у дяди Володи.
Я не удивилась. В моем кресле исповедуются чаще, чем в церкви. Я просто взяла расческу и начала медленно прочесывать ее волосы, прядь за прядью. Распутывать колтуны. И слушать.
Ее младшая сестра, Людмила, была из тех, кого называют «легкими». Порхала по жизни бабочкой, оставляя за собой шлейф неоплаченных счетов и невыполненных обещаний. А Галина всегда была той, кто шел следом и подчищал. С детства. Люда разобьет мамину любимую вазу - Галина возьмет вину на себя. Люда прогуляет институт - Галина ночами будет писать за нее курсовую. «Вы же сестры, ты старшая, ты должна помочь», - говорила им мама. И Галина помогала.
После маминой смерти это «должна» вросло в нее, как ноготь в палец. А Люда этим пользовалась. Сначала это были мелочи: «Галь, займи тысячу до получки». Потом суммы росли. «Галь, у Лешки куртка порвалась, надо срочно новую». «Галь, путевку горящую предлагают, так хочется дочку на море свозить, одолжишь?»
Галина одалживала. Откладывала на ремонт в своей хрущевке с вечно текущим краном, на новые сапоги взамен стоптанных, на поездку в Питер, о которой мечтала со студенчества. И отдавала все Люде. Та брала с улыбкой, сыпала благодарностями, а потом пропадала до следующей «нужды». Долг, тем временем, разросся до размеров приличной подержанной иномарки.
- Я ведь даже тетрадочку вела, Ксюш, - горько усмехнулась Галина в зеркало. - Как Плюшкин. Каждую сумму записывала. Думала, это как-то… дисциплинирует. Ее. А на самом деле - меня. Чтобы не забыть, сколько раз я позволила себя обмануть.
Последней каплей стал не коньяк и не электробритва. Все было тоньше и больнее. Люда позвонила в слезах: у ее дочки, племянницы Гальы, выпускной. Нужно «достойное» платье. Такое, как у всех. А денег нет совсем.
- И я сдалась опять, Ксюша. Отдала последние, что на кран копила. Представляешь, сижу вечером, слушаю, как у меня на кухне капает, и думаю: зато племянница будет на балу принцессой. А через два дня захожу в соцсеть, а там Люда… выставила фото из нового ресторана. Вся сияет. И подпись: «Девчонки, спасибо за прекрасный вечер! Отмечаем мою новую шубку!» Шубку, Ксюша…
В этот момент что-то внутри нее оборвалось. Тонкая ниточка терпения, на которой все держалось годами.
Юбилей дяди Володи гремел через неделю. Вся родня в сборе. Шум, тосты, смех. Люда порхала от стола к столу, рассказывая, какая у нее замечательная, но немного «прижимистая» старшая сестра. И когда двоюродная тетка с укором сказала Галье: «Что ж ты, Галька, сестре-то не поможешь с ремонтом, одна ведь живешь, куда тебе деньги», - плотину прорвало.
Она не кричала. Она говорила тихо, но от этой тишины замерли все. Она достала ту самую тетрадку. И начала читать. Дата - сумма. Дата - сумма. Без эмоций, как диктор на вокзале. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы.
- Она не плакала, не извинялась, - голос Гальы дрогнул. - Она просто смотрела на меня с ненавистью. Будто это я у нее украла, а не она у меня. И сказала только одно: «Я тебе этого никогда не прощу».
И вот с этого момента, по идее, должна была начаться новая, свободная жизнь. Но Галина сидела в моем кресле, и я видела в зеркале не победительницу, а человека, потерявшего опору.
- Три недели прошло, Ксюша. Она не звонит. Номер мой заблокировала. Племянница тоже. Родственники разделились: кто-то меня жалеет, а кто-то шепчется за спиной, что нельзя было так, «сор из избы выносить». Дядя Володя позвонил, сказал: «Ты права, конечно, Галька. Но разве в правоте счастье?»
Она замолчала. Я закончила расчесывать ее волосы. Они лежали на ее плечах тяжелым, темным полотном. Без единого узла. Все узлы теперь были внутри.
- Я думала, станет легче, - прошептала она своему отражению. - Я думала, правда лечит. А она, оказывается, просто отрезает. Навсегда. И на этом месте… пустота. Знаешь, Ксюша, я больше не хочу эту косу. Она тяжелая.
Сердце у меня екнуло. Я приготовилась к худшему - к тому отчаянному женскому желанию «отрежьте все!». Но Галина посмотрела на меня спокойно, как-то по-новому трезво.
- Нет, не под мальчика. Просто… убери длину. Сантиметров двадцать. Все то, что годами впитывало обиду. И… сделай мне челку. Я хочу глаза открыть. Понимаешь?
Я поняла. Это была не истерика. Это было решение.
Я взяла ножницы. Их холодная сталь легла в ладонь привычно и уверенно. Первый щелчок - и толстая, тяжелая прядь падает на пол. Потом вторая. Третья. Волосы становились легче. Плечи Гальы в кресле постепенно распрямлялись, словно с них снимали невидимый груз.
Я не стригла ее коротко. Я просто убрала лишнее. Болезненное. Мертвое. Потом я аккуратно выстригла ей легкую, воздушную челку, которая открыла ее высокий лоб и сделала взгляд удивленным, почти детским.
Когда я закончила и сдула последние волоски с ее шеи, она долго смотрела на себя в зеркало. Она не улыбалась. На ее лице было выражение человека, который вернулся из долгого и трудного плавания. Уставшего, но выжившего.
- Спасибо, Ксюша, - тихо сказала она.
Она ушла, оставив на полу темный ворох своих волос - прощание с прошлой жизнью.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!