-
Она вошла без записи, в самый разгар дня, когда у меня сидела болтливая Рита из соседнего дома. Ирина молча встала у двери, худенькая, сжавшаяся, и в ее руках сумочка дрожала так, будто внутри билась пойманная птица. Я сразу поняла - беда. Есть у женщин такой взгляд, когда мир рухнул, а ресницы еще по привычке подкрашены.
- Ириш, здравствуй. У меня сейчас клиентка, через полчасика смогу, - мягко сказала я.
- Я подожду, - ее голос был тихим, как шелест сухих листьев.
Она села в дальнее кресло и уставилась в одну точку. Всю дорогу, пока я достригала Риту, я чувствовала на себе этот ее взгляд - пустой, выжженный. Будто она смотрела не на меня, а сквозь меня, в ту пропасть, что разверзлась у нее за спиной.
Когда Рита ушла, Ирина села в мое кресло. В большом зеркале отразилась уставшая женщина с потухшими глазами. Наши сорок восемь, девочки, - самый коварный возраст. Уже не девочка, но еще и не старуха. Время, когда ты особенно остро нуждаешься в подтверждении, что ты еще есть, что ты важна.
- Что будем делать? Как обычно? - спросила я, накидывая на нее пеньюар.
Она долго молчала, глядя на свое отражение. А потом подняла на меня глаза, и в них стояли такие сухие, невыплаканные слезы, что у меня у самой заныло под ложечкой.
- Ксюша, - выдохнула она. - Сделай так, чтобы он меня не узнал. Чтобы я… сама себя не узнала.
И тут плотину прорвало. Не рыданиями, нет. Она говорила ровным, безжизненным голосом, пока я смешивала краску. Говорила про двадцать три года брака с Игорем. Про его солидную должность в городской администрации. Про то, как она всю жизнь была его тенью, его надежным тылом. Тихая, незаметная, правильная. Жена, которой можно гордиться на официальных приемах и которую можно не замечать дома.
А три дня назад она нашла в кармане его пиджака бархатную коробочку. Маленькую, синюю. А внутри - тоненькая золотая цепочка с кулоном в виде капельки. И записка. Не пошлые «сердечки», нет. Хуже. Всего три слова, написанные незнакомым женским почерком: «Чтобы помнил дождь».
В тот вечер, когда он вернулся, она не стала кричать. Просто молча положила коробочку на стол. Он посмотрел на нее, потом на Ирину, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Была только досада. Та самая досада, с какой смотрят на пролитый на скатерть кофе.
- Ира, не начинай, - сказал он устало. - Я очень устал на работе.
- Чье это? - спросила она так тихо, что сама едва расслышала свой голос.
- Это просто… подарок. Ничего серьезного.
- «Ничего серьезного»? - она почувствовала, как ледяной обруч сжимает грудь. - А что тогда серьезно, Игорь? Борщ, который я варю? Твои выглаженные рубашки?
- Перестань, - он поморщился. - Не делай из мухи слона. Ты же умная женщина.
И вот это «умная женщина» стало последним ударом. Умная - значит, должна понять и промолчать. Умная - значит, должна сделать вид, что ничего не произошло. Умная - значит, удобная.
- Да, - сказала она ему тогда. - Я очень умная. Слишком умная, чтобы это проглотить.
Он тогда разозлился. Говорил, что она рушит семью из-за ерунды. Что у него ответственная работа, стресс. Что он мужчина, в конце концов. И что она должна подумать о сыне, об их репутации, о том, «что скажут люди». Он не просил прощения. Он требовал понимания.
- Он не понимает, Ксюша, - шептала Ирина, глядя в зеркало на наше отражение. - Он думает, что я скандалю из-за этой девочки. А я… я умираю от того, что все двадцать три года оказались ложью. Он смотрел на меня и видел… функцию. А я смотрела на него и видела жизнь.
Ножницы щелкали глухо и неотвратимо, как часы, отсчитывающие конец старой эпохи. С каждым щелчком на пол падали светлые мелированные пряди - свидетели десятков семейных праздников, отпусков в Анапе, бессонных ночей у кроватки сына. Падали годы ее терпения. Падали ее надежды. Падала та самая «умная женщина», которая так долго жила внутри нее и заставляла молчать.
Я работала молча, сосредоточенно. Я чувствовала себя не парикмахером, а скульптором, который отсекает от камня все лишнее, чтобы освободить спрятанную внутри фигуру. Вместо привычного, мягкого каре, я создавала четкие, графичные линии. Короткий затылок, открывающий хрупкую шею, и дерзкая, асимметричная прядь, падающая на скулу. Я смыла с ее волос этот выцветший, усталый блонд и затонировала их в глубокий, насыщенный каштановый цвет с едва заметным вишневым отливом. Цвет дорогого вина. Цвет зрелости и достоинства.
Когда я взяла в руки фен, она закрыла глаза. А когда закончила и повернула ее к зеркалу, она долго молчала.
Из зеркала на нее смотрела другая женщина. Незнакомая. Строгая, стильная, с пронзительным взглядом, в котором больше не было ни капли прежней мягкости. Женщина, которая знала себе цену.
- Вот, - тихо сказала я. - Теперь он тебя точно не узнает.
Она медленно провела рукой по волосам, по новой, непривычной линии стрижки. И впервые за этот час на ее губах появилась тень улыбки. Горькой, но настоящей.
Она расплатилась, поблагодарила и ушла, не сказав больше ни слова. А через неделю пришла снова - просто подровнять челку. И рассказала продолжение.
Когда она вернулась домой в тот день, Игорь был в гостиной. Он увидел ее и замер. Она ожидала чего угодно: крика, гнева, изумления. Но он сказал самое страшное.
- Ты с ума сошла? - спросил он ледяным тоном. - На кого ты стала похожа? Ты себя в зеркале видела?
- Видела, - спокойно ответила она. - Впервые за много лет увидела.
- Ты это сделала мне назло? Чтобы опозорить меня? Что теперь скажут на приеме у мэра? Что моя жена выглядит, как… как девка с улицы?
И она поняла. Его задело не то, что она страдает. Его взбесило то, что она посмела измениться без его разрешения. Что его удобная, предсказуемая вещь вдруг проявила волю. Ее новая прическа была для него не криком души, а публичным актом неповиновения. Хуже любой измены.
- Он собрал вещи и ушел в тот же вечер, - закончила Ирина, глядя на свое отражение. - Сказал, что я его предала. Представляешь, Ксюша? Я. Его. Предала.
Я кивнула, убирая с ее плеч тонкие срезанные волоски. В зеркале сидела красивая, сильная женщина. Одинокая. Но не сломленная. Она потеряла мужа, семью, привычный мир. Но глядя на нее, я понимала, что она обрела нечто гораздо более важное.
Она ушла, а я еще долго сидела и думала. Думала о том, как странно устроен этот мир. Почему мужская измена - это «стресс» и «ничего серьезного», а новая женская стрижка - это «предательство» и «позор»?
Как вы думаете, чего на самом деле боятся мужчины: женской неверности или женской свободы?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!