Знаете, есть у нас в деревне рядом два дома - стоят друг напротив друга, через пыльную дорогу. В одном Галина жила, а в другом - Иван. И сорок лет они смотрели на соседские окна, как на чужие звезды - видно, а не дотянуться. Вся деревня знала их историю, и вся деревня сорок лет молча качала головами.
А началось-то все, когда они были еще зеленые, как трава в мае. Галина - коса до пояса, смех как колокольчик, глаза - два синих озерца. А Иван - плечистый, кудрявый, руки золотые. Он из дерева такие чудеса вырезал, что все ахали.
Любовь у них была - на всю деревню одна. Яркая, как подсолнух. Все знали: быть свадьбе. Они и сами не сомневались. Гуляли вечерами у реки, он ей про звезды рассказывал, она ему венки из одуванчиков плела. Жили душа в душу, казалось, и не разорвать этот узелок.
А потом, как это у молодых бывает, нашла коса на камень. Иван после армии загорелся в город податься. Мол, не хочу всю жизнь в деревне гайки крутить, хочу на большой завод, инженером стать, в люди выбиться. Говорил он это с горящими глазами, верил в свою мечту, как в самое святое.
А Галина… Она земли своей дочка. Для нее город - это что-то каменное, бездушное, где небо не такое чистое и воздух чужой. «Как же так, Вань? - шептала она, а в голосе слезы дрожали. - Тут же все наше, родное. Вот речка, вот лес, вот дом твой. Корни свои предаешь». А он ей в ответ, горячо, с обидой: «Да что ж, в земле этой и сгнить, не повидав света белого? Я для нас стараться хочу, Галь! Вернусь, дом новый построим, каменный!»
Слово за слово. Он ее - упрямой назвал, она его - предателем. И разошлись. Не просто по домам, а будто трещина по земле между ними прошла. Глубокая, черная. Он уехал. А она осталась. Ждала, конечно. Сердце ведь не камень, оно верит до последнего. Каждый вечер на дорогу выходила, вглядывалась в даль, не пылит ли автобус. А потом гордость ее девичья взяла верх. «Раз не нужен ему дом родной, так и я не нужна», - решила, и будто дверь внутри себя на засов закрыла.
Иван через пять лет вернулся. Не инженером, правда, а простым мастером с завода. Поседел чуть, взгляд серьезнее стал. Пришел к ее калитке, постоял, да так и не решился войти. А она в окне видела, как он стоит, комкала в руках краешек занавески, а сердце в груди так и прыгало, готовое вырваться. Но не вышла. И он ушел. Поселился в своем старом отцовском доме, напротив.
И началась...
Жили они, как на разных планетах. Утром она выгоняет козу, он в это время чинит забор. Она идет к колодцу, он отворачивается, будто дрова колет. Ни слова, ни взгляда. Если в автолавке встретятся, разойдутся в разные стороны, словно незнакомые. Вся деревня видела, как они мучаются, как тоска друг по другу их изнутри ест, но оба - кремень. Гордые, упрямые.
Я их обоих лечила. Придет Галина, жалуется на давление. Померяю, таблетку дам, а сама вижу - не в давлении дело. Глаза у нее потухшие, уголки губ вниз опущены. Сидит, молчит, а я знаю, о ком она думает. Спрашиваю: «Галь, может, поговорили бы? Жизнь-то не вечная, уходит потихоньку». Она только рукой махнет, а на глазах блеснет слеза: «О чем говорить, Семеновна? Все сказано давно».
Придет Иван - то спину прихватит, то суставы ноют. Руки у него все в мозолях, работящие, а в глазах - такая глухая тоска, хоть волком вой. Поставлю ему укол, а он сидит, смотрит в окно. И вздохнет так тяжело, будто мешок с камнями с души пытается сбросить. «Ты бы хоть поздоровался с ней, Иван. Лед бы и тронулся», - скажу я ему как-то. А он только желваками поведет под небритой щекой: «Зачем? Она свой выбор сделала».
Так и жили. Она замуж не вышла, и он не женился. Состарились на глазах друг у друга. Она все такая же статная, только коса из черной стала серебряной. И он - высокий, кряжистый, только морщины вокруг глаз залегли глубокими бороздами.
А развязка их истории пришла весной. Незаметно так пришла, на мягких лапах. Появился у нас в деревне щенок. Ничейный, приблудный. Комочек грязи с умными глазами-пуговками и облезлым хвостом. Он облюбовал себе место аккурат у старой сирени, между их домами.
Первой его Галина приметила. Сердце у нее бабье, жалостливое. Стала выносить ему в старой миске молочка, да остатки каши. Делала это украдкой, вечером, когда думала, что никто не видит. Поставит миску под куст сирени и скорей в дом, только из-за занавески наблюдает, как он, озираясь, подбегает и жадно лакает.
А Иван, хоть и суровый с виду, мужик-то добрый. Он щенку косточек с мясом выносил или кусок хлеба. Тоже тайком. Бросит из-за забора и делает вид, что во дворе возится. А сам искоса поглядывает, как малыш этот с костью управляется.
И вот однажды утром выходят они из домов почти одновременно. Она - с миской, он - с костями в руке. И застыли оба посреди своих дворов. А щенок, дурачок, увидел обоих своих кормильцев, обрадовался, и давай метаться от одной калитки к другой. Подбежит к Галине, тявкнет, лизнет ей руку, и тут же мчится к Ивану, у ног его вьется, хвостом метет пыль.
Сорок лет они не смотрели друг другу в глаза. А тут стоят и смотрят. И не на соседа ненавистного, а на человека, который, так же как и ты, пожалел бездомную душу. Молчание было таким густым, что, казалось, его можно ножом резать. Щенок бегал между ними, как живой челнок, сшивая разорванную сорок лет назад ткань их судьбы.
Первым не выдержал Иван. Он хмыкнул в усы, и в глазах его впервые за много лет была не тоска, а теплые смешинки.
- Значит, тоже подкармливаешь, Галь? - голос у него был хриплый, давно не говоривший с ней.
Галя вздрогнула, будто очнулась от долгого сна. Она медленно опустила глаза на свою миску, потом перевела взгляд на кость в его руке, на счастливого щенка и, спустя долгую паузу, еле слышно ответила:
- Жалко его…
И в этом простом «жалко» было столько всего - и про щенка, и про их загубленную молодость, и про сорок лет одиночества. Она не улыбнулась. Просто уголки ее губ дрогнули, и взгляд стал мягче.
Они постояли еще немного в этой звенящей тишине, нарушаемой только радостным тявканьем. Оба понимали, что вот сейчас, в эту самую минуту, нужно или снова разойтись по своим крепостям и запереть ворота, возможно, уже навсегда, или… сделать крошечный шаг навстречу.
Иван прокашлялся, посмотрел на серое весеннее небо, потом снова на щенка.
- Ему бы… воды, - сказал он, так и не решаясь посмотреть ей в глаза. - И будку бы надо. Ночи-то еще холодные.
Это было то, за что можно было уцепиться. Простое, понятное, деловое. Не про чувства, не про прошлое. Про щенка.
Галина кивнула, будто только этого и ждала.
- Воды я сейчас вынесу.
Она развернулась и пошла к дому. Не быстро, не убегая, а просто - пошла за водой. А Иван остался стоять. Он не ушел к себе. Он ждал. И это, пожалуй, было самое главное. Он ждал.
Галина вернулась с эмалированной миской, полной чистой воды. Поставила ее на землю, и щенок тут же принялся жадно лакать. Они стояли рядом, совсем близко, глядя на это маленькое существо. Два седых человека, между которыми рушилась ледяная стена.
- А будку… я смастерю, - нарушил молчание Иван. - Доски у меня есть. Поставлю вот тут, посредине. Чтобы и тебе, и мне… близко было.
Он впервые заговорил о «тебе и мне». Галина медленно подняла на него глаза. В них стояли слезы, но она не плакала.
- Спасибо, Ваня, - прошептала она.
И вот тогда, после этого «спасибо», он наконец посмотрел ей прямо в лицо. И увидел не упрямую девчонку, а уставшую женщину с родными, до боли знакомыми глазами.
- Ты… не мерзни, Галь. Иди в дом, - сказал он тихо. - А я за досками схожу.
Он повернулся и пошел к своему двору. А она смотрела ему вслед, и сердце ее, которое, казалось, давно окаменело, вдруг забилось так тепло и так гулко, как в той далекой весне, сорок лет назад.
Через час Иван уже сколачивал небольшую, но ладную будку прямо на лужайке между их домами. Галина наблюдала за его работой из-за занавески, а потом не выдержала, накинула платок и вышла на крыльцо с дымящейся кружкой в руках. Подошла к нему нерешительно.
- Вот… Чаю тебе сделала. Горячего. Простынешь еще.
Он оторвался от работы, выпрямился, разгибая затекшую спину. Взял кружку ее дрожащими руками, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Оба вздрогнули, будто от слабого удара тока.
- Спасибо, - сказал он снова, и в этом слове было уже столько тепла.
Он пил чай, а она стояла рядом. И они говорили. Не о прошлом, нет. О погоде, о щенке, о том, что рассада в этом году что-то плохо всходит. О простых, обыденных вещах. Но за каждым этим словом стояло невысказанное: «Я скучал. Я помнил. Прости меня».
Больше они не расставались. Щенка назвали Найдёнышем, и его будка стала для них общим центром вселенной. Иван починил ей крыльцо, поправил забор. Она стала выносить ему на лавочку то тарелку горячих пирогов, то банку парного молока. Они все делали неспешно, осторожно, будто боялись спугнуть это хрупкое, выстраданное счастье.
А однажды вечером, сидя на лавочке и глядя, как Найдёныш гоняет бабочку, он просто взял ее руку в свою. Шершавую, рабочую ладонь накрыл своей, еще более шершавой. И так они и сидели, пока солнце не село, согревая друг друга молчаливым теплом.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку. Низкий Вам поклон за Ваши донаты❤️
Ваша Валентина Семёновна.