— Бросаешь старика, как пса шелудивого! — взревел отец, словно буря ворвавшись в квартиру. — Совесть у тебя где, дочь?! В пятки ушла?!
— С чего ты взял, папа? — сдержанно спросила Елена, оправившись от неожиданного визита и яростного напора.
— С того самого, что ты меня бросаешь на произвол судьбы! Как щенка топишь в реке!
Отец тяжело опустился на стул, словно с него сняли непосильную ношу, уперся руками в колени, ловя ускользающее дыхание, и продолжил, не снижая градуса:
— Уезжаешь, значит! Думала, я слепой старик, ничего не вижу? Ха! Да у меня глаз — алмаз!
Он издал короткий, ядовитый смешок и вперил в Елену испытующий взгляд, полный укора и обиды, взгляд, который когда-то, в детстве, заставлял ее съеживаться и прятаться. Но сейчас она выдержала этот натиск, предложила отцу чаю и села напротив.
— Пап, что случилось? — мягко спросила она, когда буря в его душе, казалось, начала стихать.
— Ничего не случилось, — пробурчал он, отворачиваясь. — Просто родная дочь предает, оставляет меня одного доживать…
— Папа! — Елена устало прикрыла глаза ладонью. — Какой произвол судьбы? Я еду со своей семьей, но Ира, её муж и дети остаются здесь, рядом с тобой! Да ты моего отъезда и не заметишь, уверяю тебя!
– Так мы семья или нет? – Отец нахмурился, словно надвигающаяся гроза.
– Ну конечно, семья. Но…
– Значит, и жить должны вместе! – отрезал он тоном, не допускающим пререканий. – Что же это за семья такая, если каждый в свою берлогу разбегается?
– Пап, не каждый, а только я, – тихо поправила Елена.
– Не пущу! Вот лягу костьми перед порогом, и посмотрим, как ты через меня перешагнешь! – Отец криво усмехнулся, словно разыгрывая старую, заезженную пьесу.
– Пап, ну прекрати, – вздохнула Елена. – К чему этот фарс? Не на край света ведь еду, а всего лишь в соседний город.
– Никуда ты не едешь! – заупрямился отец, словно заезженная пластинка.
Елена прикрыла глаза и, выдержав паузу, заговорила, стараясь сохранять спокойствие:
– Так будет лучше для всех. Я же только и делаю, что тебя расстраиваю, пап. Когда я уеду, тебе не придется каждую минуту тратить нервы на мои нотации.
Отец понуро опустил голову. Тишину нарушало лишь мерное тиканье часов в коридоре.
– Давай хоть из-за этого не будем ругаться, ладно? Я же уже взрослая, пап… И потом, ты же сам говорил, когда вы с тетей двадцать лет назад разъехались, что чем дальше расстояние, тем сильнее тоска… и любовь.
— Ага! — взвился отец, словно коршун, увидевший добычу. — Вот ты и проболталась! От отца родного отрекаешься, потому что он тебе глаза открывает, правду в душу льёт! Уезжаешь в тридевятое царство, лишь бы по своим прихотям плясать!
— Папа, Володе предложили место, от которого глупо отказываться, — отрезала Елена, стараясь сохранить спокойствие. — И мы едем с ним, нравится тебе это или нет. Дети — с нами.
Отец шумно засопел, лицо его исказилось в грозной гримасе. Елена приготовилась к буре, но вместо грома услышала лишь приглушенный ропот:
— Так я и знал… Работа мужа для тебя дороже крови родной…
Вскочив из-за стола, не удостоив чашку чая даже взглядом благодарности, он двинулся к выходу. Уже на пороге, вцепившись в дверную ручку, словно в последнюю надежду, он резко обернулся и пронзил дочь взглядом, полным горечи и злобы.
— Значит, так. Уедешь – я тебя… Я тебя наследства лишу! Вот!
— Какого ещё наследства? — Елена недоуменно вскинула брови, не понимая, о чём он говорит.
— А вот это ты узнаешь потом!
Сколько Елена помнила себя, отец словно был высечен из гранита – неумолимый, недовольный, будто сама жизнь была ему не по нраву. Впрочем, его вечное брюзжание не щадило никого. Суровый деспот, он железной рукой правил в их небольшой семье, требуя беспрекословного подчинения. Лишь тень мягкости скользнула в складках его лица после ухода матери, да и то ненадолго. К тому времени обе дочери, Елена и Ирина, уже расправили крылья и упорхнули из отчего дома, создав собственные гнёзда.
Несмотря на скромную разницу в возрасте, сестры оставались чужими. Елена, тихая река, спокойная и покладистая, и Ирина, бурный горный поток, дерзкая и непокорная – их миры никогда не соприкасались.
Отец обитал по соседству с Еленой, «младшенькой», как он её называл. Ирина же, словно беглянка, обосновалась на другом конце города, воздвигнув между собой и отцом глухую стену. Удачное замужество и переезд к супругу стали её щитом. Отец звонил ей теперь не чаще раза в месяц, а встречи были и вовсе редкими, как кометы. И вся тяжесть его неуёмной энергии, словно удар молнии, обрушивалась на Елену.
Он обожал критиковать, словно это было его любимым развлечением, и поучать, будто знал единственно верный путь. Не тот муж, не та работа, не тот дом, не та квартира… Даже внуков, по мнению непреклонного Александра Ивановича, дочь воспитывала, словно сорняки в поле.
Устав от бесконечных споров и тщетных попыток отстоять свою территорию, Елена научилась искусству выслушивания. Она внимала его тирадам, кивала, а потом делала по-своему. Так, хрупкий мир кое-как держался на тонкой нити компромисса. Но нить эта грозила оборваться, как только до него дошли слухи о её отъезде.
Владимиру, супругу Елены, открылась заманчивая перспектива – многообещающая должность в городе, что всего в двух часах езды от их провинциального Н-ска. Елена, благодаря своей удаленной работе, могла без труда перебраться вслед за мужем. Семейный совет был краток: ехать, и не медлить.
Зная крутой нрав отца, Елена умолила сестру молчать о переезде до последнего момента. Но, судя по разыгравшейся сейчас буре, Ира все-таки не сдержала язык за зубами…
И хотя Елена была втайне разгневана на родственницу, устраивать разборки не входило в ее планы. Гораздо больше ее занимал невольно возникший вопрос наследства. В голове Елены промелькнули образы отцовской трехкомнатной квартиры и любимой дачи, куда он, несмотря на преклонные годы и угасающее здоровье, каждое лето с маниакальным упорством сбегал на все выходные.
У Елены и Владимира была собственная уютная квартира, и на отцовское жилье они не зарились. Да и дача, если честно, еще с детства сидела у Елены поперек горла. Зато Ирина… Ирина при каждой удобной возможности, словно невзначай, заводила с сестрой разговор о завещании.
— Как думаешь, кому он что оставит? — допытывалась она, словно вытягивая нить из клубка тайн.
Елена в ответ лишь безмолвно пожимала хрупкими плечами.
— Лена совсем из ума выжила! — прогрохотал в трубку голос Александра Ивановича, полный неприкрытого возмущения.
— Что на этот раз? — живо поинтересовалась старшая дочь, предчувствуя неладное.
— Да совсем… — отец тяжело выдохнул, словно сбрасывая с плеч непосильную ношу.
Он хотел было продолжить, но Ирина перебила его, словно читая мысли на расстоянии:
— Значит, и до тебя дошли слухи… — проговорила она задумчиво, словно рассуждая вслух.
— О переезде? Да как же им не дойти, если ты сама мне об этом и растрезвонила, бестолковая! — вспылил Александр Иванович, моментально теряя самообладание, как это с ним часто бывало.
— Не о переезде, — все так же отрешенно и серьезно заметила Ирина.
— А о чем же еще?! — раздраженно выпалил отец. — Да выкладывай уже все, не тяни кота за хвост!
Ирина впустила в трубку тяжелый вздох. Заговорила она не сразу, только после тягостной паузы, нарушенной лишь тихим отцовским ворчанием.
— Пообещай, что не примешь это близко к сердцу, — взмолилась она, словно предчувствуя бурю.
— Не приму, — отрезал отец, теряя терпение. — Ну?
— Ой, не знаю, пап… Сердце у тебя слабое…
— Слушай, или ты сейчас же скажешь, что там эта сумасшедшая Лена учудила, или я бросаю трубку.
— Хорошо, я скажу. Но ты лучше присядь.
В трубке отчётливо раздался звук шаркающих по комнате шагов.
— Ну, сел. Так ты будешь говорить или нет?
— В общем, папа… Ты ведь знаешь, что ее Вовка юрист?
— Ну? И что с того?
— Так вот… — Ирина вновь затянула мучительную паузу. — Они собираются переоформить дачу на Лену!
— Как… Переоформить? — прошептал отец, голос его словно оборвался. — Дача же моя! Ни доверенности, ничего…
— А вот так! — отрезала старшая дочь с самоуверенностью хищницы. — Володя сказал, лазейку в законе всегда можно отыскать.
— Лазейки?! Да какие еще лазейки?! — взревел Александр Иванович, в его голосе клокотала ярость. — Ну я ей… Ну я ему устрою…
Бросив трубку, не попрощавшись, Александр Иванович, бурля от возмущения, потянулся к телефону, чтобы набрать младшую дочь. Но внезапно грудь пронзила острая, нестерпимая боль. Ноги налились ватой, в глазах померкло, и Александр Иванович с ужасом осознал: звонить сейчас нужно не дочери, а в неотложку…
Врачи «Скорой», словно тени, возникли мгновенно. Подхватив Александра Ивановича, они спешно погрузили его на носилки и умчали в реанимацию, где над ним уже склонились ангелы в белых халатах.
Через несколько дней состояние Александра Ивановича стабилизировалось, его перевели в палату, и однажды вечером порог переступила взволнованная Ирина. Медсестра предостерегла: «Больной спит». Женщина, поставив пакет с гостинцами на тумбочку, словно драгоценность, присела рядом, в тихом ожидании.
Вскоре отец заворочался, веки дрогнули, и он увидел силуэт дочери у своей кровати.
— Лена… Леночка… — прошептал он, и голос его был слаб, словно угасающий огонек.
Ирину неожиданно кольнула ревность, тонкой иглой вонзившись в сердце.
«Даже сейчас, на самой грани, он зовет не меня, а ее», — с горечью подумала она, и слова эти эхом отозвались в ее душе.
Она взяла его руку в свою, ощущая, как хрупки стали кости под тонкой кожей.
— Пап, это я, Ира. Как ты себя чувствуешь?
Взгляд его, словно заблудившийся, наконец сфокусировался на ней.
— Ира? А где Лена?
— Разве она не приходила? — удивилась Ирина, в голосе прозвучала натянутая нотка.
Отец не ответил, и женщина отвела глаза, невольный вздох сорвался с губ.
— Я ведь ей сказала, что ты в больнице, с сердцем… Ну, может, еще и заглянет?
Александр Иванович вновь погрузился в молчание, веки его сомкнулись, словно тяжелые ставни. Ирина, посидев рядом еще несколько долгих минут, покинула палату, унося с собой груз невысказанных слов и надежд, так и не сумевших сбыться.
Елена, меж тем, пребывала в блаженном неведении о постигшей отца беде. Лишь смутная тревога терзала душу, словно предчувствие беды когтями царапало сердце. Несколько раз она пыталась дозвониться отцу, но в ответ – лишь зловещее молчание.
Охваченная недобрыми предчувствиями, Елена сорвалась с места и помчалась к нему домой. Сколько ни стучала, сколько ни звала – дверь оставалась глуха. Наконец, распахнулась дверь напротив, и на пороге возникла соседка, этакая безобидная старушка, чей голос, однако, был полон укора:
— Что за шум, голубушка? Кого разбудить решила?
— До папы не могу дозвониться… И достучаться тоже никак. Вы не знаете, где он? – в голосе Елены звучала неприкрытая паника.
— Ах, ты еще не знаешь? Твоего-то позавчера "Скорая" увезла… Сердце, видать, прихватило.
— В какую больницу? – прошептала Елена, чувствуя, как кровь отливает от лица.
Соседка назвала адрес, и Елена, словно подгоняемая вихрем, умчалась туда.
Войдя в палату, Елена облегченно выдохнула – отец бодрствовал, потягивая что-то блеклое из трубочки. Сердце кольнуло тревогой.
— Папа! – она бросилась к нему, словно к маяку в бушующем море смятения. – Как ты здесь оказался? И почему я узнаю об этом от Надежды Петровны, а не…
— Как угораздило… – проворчал Александр Иванович, бросив на дочь тяжелый взгляд исподлобья. – Ты и угораздила. Все из-за тебя, Ленка.
— Пап… Неужели все из-за переезда? Неужели ты так расстроился?
— Если бы только из-за этого… А вот почему ты не услышала Ирку, когда она тебе сообщила, что я в больнице, и примчалась только после нее, это тебе лучше знать. Я, между прочим, тебя, а не эту сердобольную соседку первым ждал…
— Ира мне ничего не говорила! Я от Надежды Петровны узнала, что ты здесь лежишь! – воскликнула Елена, чувствуя, как поднимается волна обиды.
— Как бы то ни было, тебе лучше знать, – повторил отец упрямо, отворачиваясь к окну.
Пауза повисла в воздухе, тяжелая и гнетущая. Наконец, он вздохнул и добавил:
— До меня дошел слушок… змеиный шепот, будто вы с Вовкой втихаря мою дачу, мою единственную отдушину, забрать хотите…
Елена онемела. Слова застряли в горле, превратившись в невнятный стон. Неправильно поняв ее замешательство, Александр Иванович резко спросил:
— Ну что молчишь, как воды в рот набрала?
— Просто пытаюсь понять, из какой зловонной клоаки выполз этот вздорный слух… — с трудом скрывая потрясение, ответила Елена.
— Да что тут гадать? — раздражённо рявкнул отец. — Кто, кроме Ирки, осмелится сказать отцу правду в глаза?
— А она не обмолвилась, откуда у неё такие сведения? Может, хоть тень доказательства предъявила?
— Доказательства ей подавай! А зачем ей врать, скажи на милость?
Елена подалась вперед, её взгляд стал умоляющим. Она нежно обхватила руку отца.
— Папа, ты же знаешь, я эту дачу ещё в пелёнках возненавидела! Сейчас она мне и даром не нужна! Если ты о выгоде, то у нас с Вовой всего вдоволь. И тебе это прекрасно известно! — она с горечью покачала головой. — Неужели ты мог поверить, что я способна на такую низость?
Александр Иванович закрыл глаза. В голове шумело, словно в улье. Он уже не понимал, где правда, а где ложь. Отвернувшись к стене, пробормотал еле слышно:
— Уйди! Мне нужно побыть одному.
Захлопнувшаяся дверь отрезала Александра Ивановича от мира, оставив наедине с терзающими его мыслями. Все увиденное и услышанное за день, словно осколки разбитого зеркала, сложилось в уродливую картину. В памяти всплыли давно забытые эпизоды из детства дочерей, слова жены, умершей так рано… Она часто жаловалась на Ирину, шептала с горечью о ее "подленьком" нраве, о постоянных попытках переложить вину на младшую сестру. Ира, как и Лена, недолюбливала дачу, но в отличие от сестры, ею владела алчная, нездоровая страсть к деньгам…
— Неужели она… оклеветала Лену, стравила нас, чтобы завладеть дачей, а потом и моей квартирой? И все пустить с молотка? — прошептал Александр Иванович, словно боясь услышать ответ.
Тишина комнаты, казалось, давила в ответ:
— Получается, так…
Ядовитая горечь застилала душу. В первый момент гнев требовал выплеснуться, закричать Ирине в лицо все, что он о ней думает, навсегда вычеркнуть ее из своей жизни. Но вскоре гнев уступил место холодной расчетливости. Он решил поступить иначе.
Александр Иванович набрал номер Ирины, и в голосе его зазвучала предсмертная хрипотца раненого лебедя:
— Дочка… Ирочка… Чувствую, конец мой близок… Приезжай, моя дорогая, простимся, пока не отправился в мир иной.
— Лечу, папочка! — воскликнула Ирина, но в голосе её не дрогнула ни единая нотка истинной тревоги. — Держись! Не смей покидать меня!
"Холодна, как айсберг," — промелькнуло в голове у Александра Ивановича.
Словно выпущенная из катапульты, Ирина вырвалась из подъезда, взревела мотором автомобиля и помчалась в больницу. По дороге, словно коршун, спикировала к знакомому нотариусу, вцепилась в него мертвой хваткой и, словно вихрь, через полчаса влетела вместе с ним в палату отца.
— Папа, родной, как ты? — наигранно-взволнованно пролепетала Ирина.
— Да вот, оклемался, спасибо, — усмехнулся отец, и Ирина с изумлением отметила, что умирающим лебедем тут и не пахнет. – А это что за персона с тобой?
— Да… Н-н-нотариус, папа… – совсем стушевавшись и покраснев, Ирина заплетающимся языком пробормотала. – Т-т-ты же сам сказал, что тебе совсем п-п-плохо… И п-п-попрощаться…
— А! – театрально всплеснул руками отец. – Чтобы я, значит, пока дух не испустил, дачу с квартирой на тебя переписал? А Ленку ты, стало быть, оболгала, чтобы я ее из завещания вычеркнул? Ну, доченька, спасибо, спасибо за оперативность! Я ведь все никак не мог собраться к нему. Видно, не судьба была… А сейчас, как вижу, момент самый подходящий.
С этими словами он протянул руку нотариусу, все это время бесстрастно застывшему у двери, словно каменная статуя.
— Давайте знакомиться, товарищ нотариус! — голос его прозвучал нарочито бодро.
После обмена формальными представлениями, специалист, словно вынося приговор, объявил, что присутствие Ирины, как заинтересованного лица, в кабинете более нежелательно.
Вылетев в коридор, оглушенная и растерзанная, женщина по-старушечьи схватилась за голову. В ушах шумело, и она даже не заметила, как к ней подкралась Елена, приехавшая навестить отца.
Легкое касание плеча заставило Ирину вздрогнуть. В глазах сестры плескался испуг.
— Ира… Что с папой?! Он…
— Да что с ним будет… — прошипела Ирина, впиваясь в сестру взглядом, полным клокочущей ненависти. — Они там с этим стервятником-нотариусом меня из палаты вышвырнули и теперь, небось, завещание перекраивают! Это всё ты! Ты во всём виновата!
Оставив ошеломлённую Елену застывшей у двери отцовской палаты, Ирина, словно тень, метнулась прочь. Александр Иванович твёрдо решил вычеркнуть старшую дочь из завещания, лишив её наследства. Ирина пока не подозревала о готовящемся ударе. Сюрприз будет… весьма болезненным.