— Ты еще за кредит не заплатила, — прозвучал голос Гены, словно удар колокола, прервав утреннюю тишину.
— Какой кредит? — Тома чуть не поперхнулась бутербродом, будто услышала гром среди ясного неба.
— Ну как какой, Томочка, я же рассказывал. Денег не хватало, взял кредит. Сумма-то смешная, всего пятьдесят тысяч.
— И куда они ушли? — в голосе Томы сквозило ледяное спокойствие, предвещающее бурю.
— Ну, по мелочи… Маме помочь надо было, у нее там на даче проводку меняли. Ну и продукты…
— Продукты?! Ты сейчас издеваешься? — искра ярости вспыхнула в глазах Томы. — Продукты здесь заказываю я, каждую неделю! Какие еще продукты?
Тома сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак. Скандал с утра пораньше был последним, чего ей хотелось.
— Твой кредит, ты и плати, — отрезала она, бросила недоеденный бутерброд на стол, схватила сумку и вылетела из квартиры, оглушив напоследок хлопком двери. Нахал! – пронеслось у нее в голове. Взял кредит для своей мамочки и решил, что расплачиваться будет жена.
— Да она вообще меня не слышит! — жаловался Гена матери, которая, словно тень, ежедневно возникала на пороге. — Представляешь, скандал устроила на пустом месте. А я ведь ничего такого не сделал, всего лишь кредит взял, и то – не для себя. Тебе помочь хотел. Я же мужчина, в конце концов, должен заботиться о родителях. А она мне не дает почувствовать себя заботливым сыном, понимаешь?
— Ох, я сразу тебе говорила, держи Томку построже, — ворчливо отозвалась мать. — Ну ты не переживай, тебе расстраиваться нельзя, голова заболит. Лучше давай чаю попьем с вареньем малиновым. Еще осталось оно? Что-что, а варенье у твоей Томки отменное получается.
— Конечно, есть, мамуль. Я тебе еще с собой баночку прихвачу, угощайся.
Тома вернулась с работы, когда сумерки уже обволакивали город. Задержалась немного. Муж, хмурый, поджидал ее у порога.
— И где же это ты пропадала, позволь узнать?
— Если ты запамятовал, существуют такие люди, которые каждый день ходят на работу. Или твоя маменька тебе об этом не рассказывала? Ах да, она ведь была у нас, верно? — Тома прошла на кухню, машинально убирая хлеб. И тут же ее взгляд наткнулся на пугающую картину разгрома. Сразу стало ясно – свекровь похозяйничала от души.
Запасы в холодильнике словно растворились в ночи: исчезла полукопченая колбаса, которую Гена на дух не переносил, словно ветром сдуло стройный ряд банок с вареньем, сваренным летом Томой и ее мамой. Целых пять банок привезла тогда, и ни одну попробовать не успела. Молоко в коробке, которому положено было храниться месяц, словно испарилось, чай со вкусом смородины бесследно пропал, даже пустой стеклянной баночки, куда Тома обычно наливала мед, не оказалось на своем месте.
— Да, была. Она моя мать, и имеет право гостить здесь сколько душе угодно.
— Да все понятно, можешь не распинаться. Только скажи, бога ради, почему ты таскаешь продукты из нашего дома своей матери? Доколе?! — Тома взорвалась, подобно перегретому котлу.
День вымотал все силы, а в холодильнике, словно в пустом колодце, гулко звенела пустота. А ведь всего несколько дней назад она забила его до отказа, рассчитывая, что запасов хватит на целую неделю. Но великодушный Гена, сам не обремененный работой, ежедневно отщипывал от их скудного бюджета, подкармливая свою мать.
— Я не подписывалась содержать твою маменьку! Мне тебя на шее хватает с лихвой!
— Ах, ты, конечно, забыла, как моя мать, как ты изволила выразиться, нас выручала? Забыла? Я тебе напомню, если твоя память девичья, эта квартира у нас появилась только благодаря ей! И ничего криминального не вижу в том, что я поделился с ней куском колбасы!
— На эту квартиру я горбатилась восемь лет, не зная отпуска! В то время как ты предавался бесплодным поискам себя! И, заметь, так и не нашел! И на эту злосчастную колбасу тоже я зарабатываю!
— Я не смог найти себя только из-за тебя! Всю душу, все силы в семью вкладывал!
— Правильно, мой ненаглядный, а мне, стало быть, нужно было плевать на семью и жить на подачки твоей матери?!
Тома с грохотом захлопнула дверь ванной и разразилась рыданиями, а Гена, словно непробиваемый танк, не понимая, что вызвало бурю негодования у жены, невозмутимо уселся перед телевизором. В конце концов, так было всегда.
Десять лет назад Гена и Тома поставили свои подписи в книге актов гражданского состояния. Тома полюбила его за речи сладкие, за признания пламенные, за обещания райской жизни и вечной любви на руках.
Свадьбу не играли, пир не закатывали. "Счастье не в мишуре, а в союзе двух сердец", – вещал Гена.
Тома тогда лишь начинала свой трудовой путь, а у Гены и вовсе с работой не ладилось. Первое время еще пытался, подрабатывал кое-как, но все из рук валилось. Устроился на стройку – недоглядел за инструментом, вычли из жалкой зарплаты. Потом теплицы чинил – так умудрился одну сломать, и снова долги.
– Да сколько можно?! – вскипала Тома. – У тебя руки вообще откуда растут? Неужели нельзя работать нормально, как все люди?
– Том, ну не знаю, как так выходит… Там долг надо отдать, сказали, чтобы больше не приходил, – виновато бубнил Гена.
Тогда его мать, Зинаида Петровна, узрев, как трещит по швам семейная лодка, предложила купить квартиру. Не хотелось ей снова взваливать на свою шею такого бестолкового сына. Половину суммы она внесла, облегченно вздохнув, а на вторую половину Тома оформила ипотеку и выплачивала ее целых восемь лет.
Выплатила, думала, вздохнет свободно, мир увидит, отдохнет где-нибудь. Может, и о детях пора подумать, ведь годы летят. А Тома так мечтала о ребенке, и не об одном, а о двоих, а лучше о троих.
Но не тут-то было, Геннадий за все это время и пальцем не пошевелил, чтобы найти работу.
— В декрет уйду, святым духом питаться будем? — шептала Тома, отчаяние душило ее словно удавка.
Гена лишь отмахивался, словно от назойливой мухи. Какие дети? Ему и так неплохо жилось, паразитом пригрелся, и все его устраивало.
Время тянулось, словно патока, и однажды Тома, собрав волю в кулак, вновь заговорила о работе. В ответ Геннадий, не моргнув глазом, выдал:
— А зачем? Я же половину квартиры оплатил, — в его голосе звучало неприкрытое хамство.
— А коммуналка? А продукты? Ты, что воздухом питаешься?
— Мама помогает, да я ем совсем немного. Омаров не требую, жареной картошечке рад.
— Так пожарь себе эту картошечку сам!
И Геннадий впервые задумался: «А почему бы и нет?» Стал готовить ужины, да так умело, что Тома, скрипя зубами, даже хвалила, хоть где-то пригодился дармоед.
Зинаида Петровна, узнав, что сыночка по дому хлопочет, тут же прекратила помогать. Да и на пенсию вышла, деньги самой понадобились. Дачу купила, ремонт затеяла.
— Геночка, поговори с женой, мне проводка нужна на даче. Я ведь вам в квартиру вкладывалась, — ныла она, играя на чувстве вины.
Гена, как побитый пес, поплелся к жене, но Тома отрезала, как ножом: с какой стати она, ишача на двоих, должна еще и свекрови помогать? Тогда-то Гена, дабы не упасть в глазах матери, и взял кредит. Все деньги отдал ей, и сиял от счастья, как ребенок, когда она его хвалила.
Только платить по кредиту было нечем. Жена отказывалась, как черт от ладана, да еще и пилила, что матери он помогает. А что, разве ж это помощь? Пара банок варенья, немного стирального порошка и полбутылочки Томкиного шампуня на дачу перелил. Сущие пустяки.
Что, жалко, что ли, куска хлеба?!
Тома рыдала в ванной, захлебываясь отчаянием. Обнаружив пустую банку из-под своего дорогущего шампуня, она почувствовала, как внутри поднимается волна звериной ярости.
— Гена, нам нужно поговорить, — процедила она ледяным тоном, от которого у мужа по спине пробежал холодок.
— Томочка, может, чаю? — пролепетал он, пытаясь хоть как-то смягчить надвигающуюся бурю. Но Тома лишь отрицательно качнула головой.
— Ты должен… нет, ты обязан выйти на работу. Хоть на какую-нибудь!
— Том, да ты что? У меня даже трудовой книжки нет. Кому я нужен?
— Я больше не намерена тащить тебя на своей шее! Хватит!
— В смысле на шее? Я готовлю, убираюсь, твои обязанности выполняю, между прочим!
— Я сама с удовольствием буду выполнять свои обязанности! Если ты будешь работать и хоть какие-то копейки в дом приносить!
— А что, уборка, значит, не вклад в семью? – возмутился Гена. – Да любая другая была бы счастлива иметь такого мужа!
— Вот и ищи себе другую, а я ухожу от тебя!
Тома, словно загнанный зверь, быстро собрала сумку с самым необходимым. Гена все еще пытался что-то говорить, умолял остаться, но она уже не слышала его. Все слова казались пустыми, как выпитая до дна чаша терпения.
— Томка, как же ты без мужа-то? — забеспокоилась мать, когда Тома, взяв отпуск, приехала погостить в родной район. — Одной-то совсем худо будет, да и квартира у вас общая…
— Мам, не переживай. Поживу у тебя с месяц, а он пусть хоть попытается работу найти. Надеюсь, конечно, что вернусь, и у меня будет не муж, а золото. И работает, и по дому помогает. Но не могу я больше сама все тянуть, просто устала. Раньше хоть свекровь помогала, а теперь и она из дома все тащит…
— Томочка, люди не меняются… Никогда.
Мать качала головой, еще тогда, в самом начале, твердила дочери, предостерегала: не дело, когда мужик сидит без работы. Но Тома, ослепленная любовью к Гене, никого не слушала. За что любила – загадка для всех. Зарплата у нее была более чем приличная, на двоих хватало вполне.
И вот теперь – что за причитания? Устала, что ли…
Гену злость обжигала изнутри. Бросила! Ушла, такая вся деловая! А он, дурак, получается, змею на груди пригрел? Как так можно – столько лет жизни вот так взять и вычеркнуть, словно ничего и не было? Ведь собирался же он на работу, да все никак руки не доходили…
Деньги давно тю-тю, в холодильнике – мышь повесилась, мать, как назло, помощи не дождешься. Пришлось Гене искать работу.
Повезло – прямо возле дома в круглосуточный магазин требовался охранник. Взяли сразу, да еще и зарплату неплохую пообещали. Обрадовался Гена, аж дух захватило. Мечтал, как явится жена, а он ей деньги на стол бросит, с вызовом так, скажет:
— Гляди, сам, видишь? Без тебя обойдусь. Можешь катиться куда глаза глядят. Не пропаду!
Время тянулось, словно патока, и Гена совсем скис в одиночестве. Готовить было в тягость, да и деньги уже не казались столь необходимыми. Закрадывалась мысль позвонить Томе, вымолить прощение, сказать, что нашел работу, и заживут они, как все нормальные люди.
Но гордость – змея подколодная – шипела и не позволяла.
— Геночка, что ты такой невеселый? — участливая Аллочка, продавщица круглосуточного, давно приметила одинокого мужчину.
— Да тоска вечерами заедает.
— Может, в гости позовешь? Развеешь тоску?
— Позову, приходи, — вырвалось у него неожиданно, словно само собой.
Аллочка пришла, да так и осталась. А когда Тома вернулась, то столкнулась в доме с новой хозяйкой.
— А вы кто такая? — опешила Тома.
— Алла, невеста Геннадия. Вы, я так понимаю, бывшая супруга? За вещами пожаловали?
— Да нет, я вообще-то здесь живу. Половина квартиры моя. А где Гена?
— Геночка на работе. Думаю, мы и без него уладим все вопросы.
— Ничего я с тобой улаживать не собираюсь! Вон из моей квартиры! — Тома выставила Аллочку за дверь и осталась ждать мужа, обмирая от ревности. Не думала она, что он так быстро забудет ее в объятиях другой.
Гена вернулся домой лишь под вечер, хмурый, как грозовая туча.
— Чего приперлась? Аллу выгнала? А она, между прочим, моя невеста.
— Половина квартиры моя, имею право здесь находиться.
Тома и сама толком не могла объяснить, на что рассчитывала. Возвращать Гену, иждивенца со стажем, который к тому же умудрился обзавестись новой женой, особого желания не возникало. Но отпускать его к другой казалось несправедливым. В конце концов, Гена был частью её жизни, пусть и не самой удачной.
— Тогда продадим всё, — равнодушно бросил он, словно речь шла о старом диване.
Тома будто окатили ледяной водой. Ей хотелось закричать, разнести эту пропитанную годами совместной жизни квартиру в щепки.
— Чем она лучше меня? Десять лет я вкалывала, как проклятая, чтобы тебя прокормить! Десять лет пыталась выбить из тебя хоть каплю трудолюбия! И стоило мне однажды оставить тебя без копейки, как ты сразу нашёл себе другую кормушку? Где ты её только откопал?
— Алла меня ценит и любит таким, какой я есть, — промурлыкал Гена с приторной нежностью. — Я ей нужен не из-за денег, а просто так, по любви. А ты только и умеешь, что пилить!
Сгорая от обиды и унижения, Тома молча собрала вещи. Сбежав из опостылевшей квартиры, она тут же вложилась в ипотеку, обретая свой собственный, пока еще тесный, но такой долгожданный уголок. Она училась жить одна, с непривычки наслаждаясь покоем и тишиной. Конечно, иногда накатывала тоска, просыпалась привычка видеть рядом Гену, – столько лет всё-таки. Но с каждым днем эта ноющая боль угасала, уступая место робкой надежде на новую, более счастливую жизнь.
— Том, прости, — Гена возник на пороге ее работы спустя всего несколько месяцев разлуки. — Возьми… это тебе.
Он протянул букет полевых цветов, словно жалкую мольбу о прощении. Тома лишь криво усмехнулась, будто от горечи лекарства.
— Что, на приличные цветы уже не заработал? Или, дай угадаю, снова витаешь в облаках без гроша в кармане?
Гена смущенно опустил взгляд, его плечи поникли.
— Томка, бес попутал, сам не знаю, что нашло. Ну прости, давай попробуем еще раз, а?
— У маменьки в подоле надоело сидеть?
— Она сказала, чтобы жену возвращал.
— А какую именно, не уточнила? — Тома скривила губы в гримасе отвращения. Вся эта сцена была до тошноты гадкой.
— Тебя, Томочка, конечно, тебя. Кого же еще?
— Мне одной намного лучше. Гораздо.
Тома ушла, не бросив даже прощального взгляда. Решила разом оборвать нить, связывавшую её с беспутным мужем. Любовь, словно хрупкий цветок, давно зачахла в этом бесплодном браке.
Гена по-прежнему ютился под крылом матери, работа не клеилась, а мимолетные увлечения, едва замаячив на горизонте, тут же испарялись, прозрев истинную сущность инфантильного маменькиного сынка. Зинаида Петровна, словно бурлак, продолжала тянуть лямку за взрослого ребенка, пожинаючи плоды собственной слепой любви и педагогических ошибок. Сама виновата – избаловала, не воспитала мужа, а вырастила приживальца.