Искусство возможного: о властителях и завоевателях
Однажды Чингисхан, величайший из монгольских завоевателей и гроза вселенной, человек, чьё имя заставляло бледнеть императоров, спросил своих воинов: «В чём величайшее наслаждение для мужчины?» Нукеры, недолго думая, начали расписывать ему радости соколиной охоты весной, азарт погони и красоту полёта хищной птицы. Чингисхан выслушал их и усмехнулся. «Нет, — сказал он. — Величайшее наслаждение — это побеждать своих врагов, гнать их перед собой, забирать их богатства, слышать горестные голоса их близких, садиться в седла их коней и видеть, как их дочери и жены склоняются перед мощью завоевателя». В этой фразе, жестокой и откровенной — вся суть его эпохи. Это не просто слова кровожадного дикаря. Это политическое кредо человека, который построил самую большую континентальную империю в истории человечества на обломках прежних царств. Он не был философом, он был практиком до мозга костей. В то время как европейские монархи прикрывали свою жажду власти и наживы рыцарскими обетами и волей Господа, Чингисхан отбросил лицемерие. Он говорил прямо: мир принадлежит сильному. И он доказывал это делом. Его империя, построенная огнём и мечом, парадоксальным образом принесла на завоёванные земли порядок — знаменитую «Ясу», свод законов, и «Pax Mongolica», монгольский мир, который сделал Великий шёлковый путь безопасным, как никогда прежде. Он был стихийным бедствием, ураганом, который смёл старый мир, но на расчищенном им месте начали прорастать новые государства. Его наслаждение было в созидании через разрушение.
Веками позже, по другую сторону мира, другой завоеватель готовился к своей главной авантюре. Вильгельм, герцог Нормандии, был незаконнорождённым, что давало ему пожизненный комплекс и неутолимую жажду доказать своё право на власть. Он был тучен, и король Франции Филипп I, известный своим острым языком, отпускал по этому поводу едкие шуточки: «Интересно, когда этот толстяк наконец разродится?» Вильгельм, узнав об этом, не стал обмениваться колкостями. Он ответил в стиле своей эпохи: «Когда я разрешусь от бремени, то отправлюсь с благодарственной молитвой в собор Парижской Богоматери и преподнесу в дар сто тысяч копий вместо ста тысяч свечей». И он сдержал слово, хотя и не так, как могли ожидать в Париже. Его «родами» стала не карательная экспедиция во Францию, а нечто гораздо более масштабное. В 1066 году, собрав огромный флот, он пересёк Ла-Манш, чтобы предъявить свои права на английский трон. Завоевав целое королевство, он не просто ответил на насмешку, а кардинально изменил расстановку сил в Европе, создав для французской короны долгосрочную угрозу, куда более серьёзную, чем символический дар из копий. Легенда гласит, что, высадившись на берег, он приказал сжечь корабли, отрезав своей армии путь к отступлению. Этот жест, реальный или вымышленный, стал символом его решимости: либо победа, либо смерть на этой земле. И он победил в битве при Гастингсе, навсегда изменив историю Англии. Его тучность, ставшая поводом для насмешек, оказалась вместилищем колоссальной воли и энергии. Он, как и Чингисхан, был человеком дела, который отвечал на слова ударом меча.
А вот французскому королю Иоанну II, жившему в разгар Столетней войны, не хватало ни удачи Вильгельма, ни железной хватки Чингисхана. Его прозвали «Добрым» не за мягкосердечие, а в значении «храбрый» или «доблестный». Он был последним королём-рыцарем, человеком чести в эпоху, когда честь стремительно выходила из моды. Он искренне верил, что «если бы верность и справедливость были изгнаны из мира, они должны были бы найти приют в сердцах королей». Однажды, проезжая мимо своих солдат, он услышал, как те поют песню о легендарном рыцаре Роланде. Король с грустью заметил: «Давно уже нет во Франции Роландов». На что один из его капитанов дерзко ответил: «Их не было бы, если бы во Франции были Карлы Великие». Этот диалог — эпитафия целой эпохе. Иоанн II пытался воевать по правилам рыцарских романов, но столкнулся с новой реальностью — английскими лучниками, которые безнаказанно осыпали стрелами цвет французского рыцарства при Креси и Пуатье. В битве при Пуатье он попал в плен и, чтобы сохранить свою королевскую честь, добровольно вернулся в Англию, когда его сын не смог собрать за него полный выкуп. Он был хорошим человеком, но плохим королём для своего времени. Его доброта и верность слову оказались бесполезны в мире, где побеждали не Роланды, а прагматичные и жестокие дельцы от войны.
Рука гения: о Джотто, мухах и идеальных кругах
В то время как короли и завоеватели перекраивали карту мира мечом, в Италии начиналась другая, тихая революция, которую совершали кистью и резцом. В XIII веке искусство всё ещё говорило на застывшем, каноническом языке Византии. Лики святых на иконах были плоскими и бесстрастными, их золотые фоны символизировали неземной мир, далёкий от человеческих чувств. И вот в этой застывшей вселенной появился мальчик-пастух из-под Флоренции по имени Джотто ди Бондоне. Легенда гласит, что однажды мимо стада, которое он пас, проезжал знаменитый флорентийский художник Чимабуэ. Он увидел, как мальчик углём на камне рисует овцу. Рисунок был настолько живым и точным, что поражённый мастер немедленно отправился к отцу Джотто и попросил отдать ему сына в ученики. Так пастушок попал в художественную мастерскую и вскоре превзошёл своего учителя, совершив переворот в живописи. Он стряхнул с искусства вековую пыль византийских канонов и заставил его говорить на языке человеческих эмоций. Его персонажи на фресках начали чувствовать, страдать, радоваться и скорбеть. Они обрели вес, объём и плоть.
Об этом прорыве лучше всего говорят анекдоты, которые, даже если и выдуманы, точно передают суть его гения. Рассказывают, что однажды, когда Чимабуэ вышел из мастерской, юный Джотто нарисовал на носу одной из фигур на картине учителя крошечную муху. Вернувшись, Чимабуэ несколько раз попытался согнать назойливое насекомое, и лишь потом понял, что это рисунок. Этот анекдот — не просто байка о шалости ученика. Это манифест нового искусства, способного обмануть глаз, создать иллюзию живой реальности. Муха Джотто — это символ победы над плоскостью, прорыв в трёхмерное пространство. Другая история повествует о том, как папа Бенедикт XI, желая найти лучшего художника для росписи собора Святого Петра, разослал гонцов по всей Италии. Посланник, прибыв к Джотто, попросил его дать образец своего мастерства. В ответ художник не стал показывать ему свои работы. Он взял лист бумаги, обмакнул кисть в краску и, не двигая рукой в локте, одним движением нарисовал идеальный круг. Посланник был в недоумении, но Джотто сказал: «Этого будет достаточно». И он был прав. В Ватикане, увидев этот круг, поняли, что человек, обладающий такой твёрдостью руки и абсолютным чувством формы, и есть тот гений, которого они ищут. Этот «О» Джотто вошёл в историю как символ совершенного мастерства, не требующего доказательств.
Но гений гением, а жизнь есть жизнь. Ещё одна история, возможно, тоже апокрифическая, рассказывает о встрече Джотто с великим поэтом Данте Алигьери в Падуе, где художник расписывал знаменитую капеллу Скровеньи. Данте, увидев бегающих по капелле детей художника, которые, по словам рассказчика, были на редкость некрасивы, якобы с удивлением спросил: «Как же так, маэстро, ты создаёшь для других такие божественно прекрасные фигуры, а для себя — такие уродливые?» На что Джотто, не моргнув глазом, ответил: «Потому что эти фигуры я делаю днём, а этих — ночью». Трудно поверить, что утончённый Данте мог позволить себе подобную бестактность, но сам ответ художника великолепен. В нём — ирония человека, который чётко разделяет мир идеального искусства и мир земной, несовершенной реальности. Он был не небожителем, а ремесленником, пусть и гениальным, который после работы возвращался домой, к своей семье, к своим «сделанным ночью» детям. Он спустил искусство с небес на землю, и в этом было его главное величие.
Капкан для лис: о папах, соборах и большой политике
В начале XV века католическая церковь переживала один из самых унизительных периодов в своей истории — Великий западный раскол. Дело дошло до того, что на престоле Святого Петра одновременно сидело трое пап, каждый из которых считал себя единственно законным, а двух других — самозванцами и антихристами. Европа разделилась, поддерживая разных понтификов. Этот бардак подрывал авторитет церкви и грозил полным хаосом. Положить конец этому безобразию решил император Священной Римской империи Сигизмунд. В 1414 году он созвал в городе Констанце вселенский собор, целью которого было заставить всех троих пап отречься и избрать одного, нового и легитимного. Одним из этих троих был папа Иоанн XXIII, в миру Бальтазар Косса. Это был персонаж колоритный, больше похожий на солдата удачи, чем на наместника Бога. В молодости он был пиратом, затем стал кондотьером, и лишь потом, разглядев в церковной карьере огромные перспективы, сменил доспехи на кардинальскую мантию.
Косса прекрасно понимал, что поездка в Констанц для него — чистое самоубийство. «Боюсь, что отправлюсь на собор папой, а вернусь без тиары», — говорил он своим приближённым. Он до последнего тянул, пытался сорвать собор, но давление Сигизмунда было слишком сильным. Пришлось ехать. Когда его процессия подъехала к Констанцу и он увидел город, лежащий в долине, он мрачно произнёс: «Вот ловушка, в которую ловят лис». И он оказался пророком. Собор, вместо того чтобы поддержать его, немедленно взял власть в свои руки, провозгласив, что его решения выше власти любого папы. Коссе предъявили длинный список обвинений, включавший в себя всё — от симонии (торговли церковными должностями) и тирании до пиратства и разврата. Понимая, что дело пахнет жареным, он попытался бежать из города, переодевшись конюхом. Но его поймали, вернули, низложили и посадили в тюрьму.
В той же ловушке оказались и два других папы. Григорий XII, римский папа, благоразумно отрёкся сам. А Бенедикт XIII, авиньонский папа, упрямец до мозга костей, отказался подчиниться и был низложен заочно. Капкан захлопнулся. Собор избавился от всех троих и в 1417 году избрал нового папу, Мартина V, положив конец расколу. Бальтазар Косса, бывший пират и бывший папа, просидел в заключении несколько лет. В конце концов, его выкупили на деньги, собранные его друзьями из семьи Медичи. Он приехал во Флоренцию, смиренно преклонил колени перед новым папой Мартином V и признал его законным понтификом. Тот, в знак примирения, вернул ему кардинальский сан. Через несколько месяцев Косса умер и был с почестями похоронен во флорентийском баптистерии, в гробнице, которую для него создал великий Донателло. Так закончилась история человека, который въехал в Констанц как папа, а покинул его как узник, но нашёл в себе силы признать поражение и умереть в мире с той самой церковью, которую он так долго терзал. Его история — циничная иллюстрация того, как большая политика, прикрываясь благочестивыми лозунгами, перемалывает судьбы людей, даже если они носят папскую тиару.
Сталь и воля: о кондотьерах и цене славы
В эпоху Ренессанса Италия была полем битвы, где папы, императоры, короли и бесчисленные герцоги и республики вели бесконечные войны. В этих войнах ключевую роль играли кондотьеры — профессиональные военачальники, которые продавали свои услуги и услуги своей армии тому, кто больше заплатит. Одним из самых знаменитых кондотьеров был Джованни де Медичи, прозванный Джованни делле Банде Нере — Джованни Чёрных Полос (его отряды носили чёрные траурные повязки в знак скорби по папе Льву X). Он родился в 1498 году и прожил короткую, но яркую жизнь, став легендой ещё при жизни. Он был воплощением ренессансного идеала «virtù» — сплава доблести, отваги, энергии и силы воли.
О его находчивости и презрении к трудностям ходили легенды. Однажды ему нужно было со своим небольшим отрядом — двести всадников и двести пехотинцев — пересечь разлившуюся реку Адда. Мостов не было, вода бурлила. Пока другие ломали голову, Джованни принял простое и гениальное решение. Он посадил одного из пехотинцев к себе на круп и приказал всем всадникам сделать то же самое. Кавалерия, превратившись в своеобразный «десантный отряд», форсировала реку. Противник, уверенный, что бурная река — надёжная защита, был застигнут врасплох и полностью разгромлен. Этот эпизод показывает его стиль: нестандартное мышление и молниеносная реакция. Он не следовал правилам, он их создавал.
Но прославился он не только своими победами, но и невероятной стойкостью. В 1526 году, в одной из битв, его ногу поразило ядро из фальконета — небольшой пушки. Рана была тяжелейшей. Его доставили в Мантую, где придворный врач, осмотрев его, вынес вердикт: гангрена, необходима ампутация. В те времена анестезии не существовало, и подобные операции были чудовищной пыткой. Врач попросил позвать десять или двенадцать сильных мужчин, чтобы держать Джованни во время операции. Услышав это, кондотьер рассмеялся: «Даже двадцать человек не удержат меня, если я этого не захочу. Не бойтесь, я не пошевелюсь». Он отказался от помощи, сам взял в руки подсвечник, чтобы освещать хирургу его работу, и, не издав ни единого стона, наблюдал за работой хирурга, спасавшего ему жизнь ценой страшной потери. После операции он не позволил предать земле утраченную конечность. Он нашёл способ сохранить её и с тех пор возил с собой как суровое напоминание о цене славы и бренности плоти. Он умер через несколько дней от последствий ранения, в возрасте всего 28 лет. Его смерть символизировала конец целой эпохи — эпохи рыцарской кавалерии и холодной стали. На смену ей приходила эпоха огнестрельного оружия, где личная доблесть всё чаще оказывалась бессильна перед бездушным куском свинца.
Оружие шута: о мудрости, хитрости и врачебном деле
При дворах ренессансных правителей, среди воинов, поэтов и художников, всегда находилось место для ещё одной важной фигуры — шута. Придворный шут был не просто клоуном, развлекающим хозяина. Он был единственным человеком, которому дозволялось говорить правду в лицо сильным мира сего, прикрываясь маской дурака. Одним из таких острословов был Пьетро Гоннелла, шут при дворе Никколо III д’Эсте, маркиза Феррары. Однажды во время пира зашёл спор о том, какая профессия в Ферраре самая многочисленная. Придворные называли солдат, ремесленников, торговцев. Гоннелла же заявил, что больше всего в городе врачей. Все рассмеялись, утверждая, что докторов в Ферраре можно пересчитать по пальцам. Шут поспорил на деньги, что докажет свою правоту.
На следующее утро Гоннелла вышел из дома, обмотав лицо огромным шарфом, и принялся бродить по городу, громко стеная и жалуясь на невыносимую зубную боль. Каждый встречный, от простолюдина до знатного сеньора, считал своим долгом остановиться и дать ему совет. Один рекомендовал приложить к щеке горячий мешочек с солью, другой — полоскать рот отваром из трав, третий — потереть десну чесноком. Гоннелла всех благодарил и аккуратно записывал имена «целителей» в свою книжечку. Первым в списке, разумеется, оказался сам маркиз Никколо, который тоже не удержался и поделился с шутом своим проверенным рецептом. К вечеру, когда список разросся до внушительных размеров, Гоннелла вернулся во дворец и представил его маркизу и придворным. Чтение списка «дипломированных врачей» Феррары вызвало всеобщий хохот. Шут с блеском выиграл пари, доказав простую истину: нет на свете человека, который не считал бы себя экспертом в двух вещах — как управлять государством и как лечить болезни.
Эта история — не просто забавный анекдот. Она показывает, что остроумие и наблюдательность могут быть оружием посильнее меча. Гоннелла не спорил и не приводил статистику. Он поставил простой социальный эксперимент, который вскрыл человеческое тщеславие и самоуверенность. В мире, где за неосторожное слово можно было лишиться головы, шут, притворившись больным, заставил всё общество само выдать свои маленькие слабости. Это высший пилотаж социальной сатиры, доступный только тому, кто, находясь на самой нижней ступени придворной иерархии, видел всех насквозь — от маркиза до последнего конюха.