— Вика, открой. Это я. Умоляю, дочка, открой!
Голос за дверью был незнакомым. Хриплый, срывающийся, полный такого отчаяния, что Виктория невольно вздрогнула. Она посмотрела в глазок и замерла. На пороге ее съемной квартиры, ссутулившись и вжимая голову в плечи, стояла Мария Петровна. Не властная, уверенная в себе хозяйка жизни, а постаревшая, раздавленная горем женщина. Ее лицо было серым, опухшим от слез, платок сбился набок, открывая растрепанные седые волосы.
Виктория колебалась. Последние три недели были самыми спокойными в ее жизни. Она подала на развод, съехала, начала дышать полной грудью. Иван больше не звонил. После того «семейного совета», где она разложила по полочкам их жалкую аферу, они все как в воду канули. И вот теперь — она. Та, что была первопричиной всего этого кошмара.
— Викочка, я знаю, что ты там! — снова раздался сдавленный голос свекрови. — Ради всего святого, открой! С Ванечкой беда! Страшная беда!
Сердце Виктории против воли екнуло. Что бы ни случилось между ними, Иван все еще был ее мужем. Пять лет жизни не вычеркнешь одним днем. Она медленно повернула ключ в замке.
Мария Петровна буквально ввалилась в прихожую и рухнула на колени, обхватив ноги Виктории.
— Спаси его! Умоляю, спаси! Он же в тюрьму сядет! Пропадет мальчик!
— Встаньте, Мария Петровна! Что случилось? — Вика с трудом высвободилась из ее рук, чувствуя брезгливость и жалость одновременно. — Говорите толком!
— Он на стройке… там… что-то сломал… Какую-то немецкую штуковину… — задыхаясь от рыданий, лепетала свекровь. — Хозяин на него долг повесил, два миллиона! И расписку заставил подписать! Сказал, если денег не будет, он заявление напишет… за порчу имущества… А это уголовка, Вика! Тюрьма!
Два миллиона. Сумма прозвучала как выстрел. Это были уже не триста тысяч на теплицу. Это была катастрофа.
— Где Иван? — холодно спросила Виктория, чувствуя, как спокойствие ледяной коркой сковывает подступающую панику.
— Дома сидит… третий день не ест, не пьет, в одну точку смотрит… Говорит, жизнь кончена, — выла Мария Петровна, размазывая слезы по щекам. — Он же по глупости, Викочка! Он из-за нас переживал, из-за развода, из-за кредита моего дурацкого… Нервный был, вот и ошибся… Ты же одна у нас надежда! Ты умная, ты в банке работаешь, ты знаешь, как с такими делами разбираться! Я все отдам, дачу продам, только спаси его!
Виктория смотрела на эту жалкую, плачущую женщину и не чувствовала злорадства. Только глухую, всепоглощающую усталость. Они снова пытались сделать ее спасательным кругом. Только на этот раз цена спасения была неизмеримо выше.
— Я подумаю, — сухо сказала она, помогая свекрови подняться с колен. — А теперь идите домой, Мария Петровна. Мне нужно побыть одной.
Выпроводив свекровь, Вика закрыла дверь на все замки и медленно сползла по стене. В голове гудело. Два миллиона. Тюрьма. Иван. Человек, который еще месяц назад был готов продать ее за прихоть матери, теперь оказался на краю пропасти. И почему-то именно она должна была решать, толкнуть его или протянуть руку.
Первым делом она снова позвонила Ольге. Адвокат выслушала ее, не перебивая, и надолго замолчала.
— Так. Без паники, — наконец произнесла она своим ровным, успокаивающим голосом. — Ситуация паршивая, но не безнадежная. Расписка, если она составлена правильно, — это серьезный документ. Суд, скорее всего, примет ее как доказательство долга.
— А уголовное дело? Ему правда могут дать срок?
— Могут, — вздохнула Ольга. — Есть статья 168 УК РФ, «Уничтожение или повреждение имущества по неосторожности». Если ущерб крупный, а два миллиона — это крупный ущерб, то там до года лишения свободы. Но, как правило, по этой статье реальные сроки дают редко, чаще отделываются штрафом или исправительными работами. Но судимость все равно будет. А это клеймо на всю жизнь.
— Что же делать? — прошептала Вика.
— Тебе? Ничего, — отрезала Ольга. — Вика, я тебя умоляю, не ввязывайся в это. Ты только-только начала новую жизнь. Это ЕГО проблема. Он взрослый мальчик. Пусть сам выпутывается. Пусть его мамаша продает дачу и платит. Ты ему ничего не должна. Помнишь, что он тебе сказал? «Можешь не возвращаться». Вот и не возвращайся.
— Но он же пропадет, Оль… Я его знаю. Он не боец. Он сломается.
— А это уже не твоя забота, — твердо сказала подруга. — Подумай о себе. Где ты возьмешь два миллиона? Влезешь в кредиты на десять лет? Ради кого? Ради человека, который тебя предал? Вика, это классический треугольник Карпмана: Жертва, Преследователь и Спасатель. Раньше ты была Жертвой, а они — Преследователями. Теперь они хотят, чтобы ты стала Спасателем. Не иди у них на поводу! Выйди из этого проклятого треугольника.
Слова Ольги были разумны. Логичны. Правильны. Но сердцу было не приказать. Образ Ивана, сидящего в темной комнате и смотрящего в одну точку, не выходил из головы. Она помнила его другим: сильным, веселым, смеющимся. Тем парнем, который когда-то носил ее на руках и обещал, что никогда не даст в обиду. Куда все это делось?
Она решила, что должна увидеть его. Услышать все от него самого. Это было нужно не ему, а ей. Чтобы принять окончательное решение и поставить точку. Или многоточие.
Их квартира встретила ее запахом пыли и запустения. В раковине громоздилась грязная посуда, на стуле валялась одежда. В полумраке комнаты, на диване, сидел Иван. Он не обернулся на звук открывающейся двери. Виктория подошла ближе и ужаснулась. За эти несколько дней он превратился в тень самого себя: осунулся, похудел, под глазами залегли темные круги, щетина покрывала щеки. Он действительно просто смотрел в стену пустым, невидящим взглядом.
— Ваня, — тихо позвала она.
Он вздрогнул, медленно повернул голову. В его глазах на мгновение мелькнуло узнавание, а потом — стыд. Он отвел взгляд.
— Зачем ты пришла? — прохрипел он. — Мать наябедничала? Пришла посмотреть, как я сдыхаю?
— Я пришла услышать, что случилось. От тебя.
И он рассказал. Без эмоций, монотонным голосом, будто читал сводку происшествий. Рассказал, как после ее ухода все пошло наперекосяк. Как мать каждый день пилила его, обвиняя во всем, как на стройке все валилось из рук. В тот день он был не в себе. Начальник, Сергей Валерьевич, уехал на встречу, оставив его за главного. Привезли новый немецкий экскаватор, дорогущий, с какой-то сложной электроникой. Нужно было его просто перегнать на другую сторону площадки. Рабочий, который должен был это делать, куда-то запропастился. И Иван, чтобы доказать всем и самому себе, что он еще на что-то годен, решил сделать это сам. Сел в кабину, дернул не за тот рычаг… Экскаватор резко развернуло, и ковш со всей силы врезался в опору строящегося здания. Удар был страшной силы. Повредило гидравлику, электронику, саму стрелу.
— Серега приехал, чуть не убил меня, — продолжал Иван тем же безжизненным голосом. — Орал, что я его разорил, что из-за меня сорвутся сроки, и он попадет на огромные неустойки. Потом притащил юриста своего. Они мне быстро объяснили: либо я подписываю расписку на два миллиона, либо они вызывают полицию, и я сажусь за умышленную порчу имущества в особо крупном размере. Сказали, докажут, что я это специально сделал, из мести. Я испугался, Вик… Подписал все, что они подсунули.
Он замолчал. Виктория молчала тоже. Картина была ясна. Его загнали в угол, воспользовавшись его паникой и юридической безграмотностью.
— Почему ты мне не позвонил? — наконец спросила она.
Он горько усмехнулся.
— А что бы я тебе сказал? Привет, это я, твой бывший муж, который тебя предал. Я тут натворил дел, дай мне два миллиона? После всего, что я сделал… после того, как я пытался заставить тебя платить за мамин кредит… У меня нет права тебя о чем-то просить.
И вдруг он посмотрел на нее. В его пустых глазах блеснули слезы.
— Прости меня, Вика, — прошептал он. — За всё. За маму, за кредит, за то, что был тряпкой, а не мужиком. За то, что не ценил тебя, не берег. Я все понял, только когда потерял. Ты была самым лучшим, что было в моей жизни. А я… я все разрушил.
Он опустил голову и заплакал. Не так, как плакала его мать — картинно, с заламыванием рук. Он плакал молча, беззвучно, по-мужски, просто роняя крупные, тяжелые слезы на свои руки. Его широкие плечи вздрагивали. В этот момент Виктория увидела не маменькиного сынка, не предателя. Она увидела сломленного, раскаявшегося человека, который дошел до самого дна.
И ее ледяная броня дала трещину. Она села рядом, на край дивана, и неуверенно положила руку ему на плечо. Она ничего не сказала. Просто сидела рядом, пока он плакал, выпуская из себя всю боль, весь стыд и все отчаяние, что накопились в нем за это время. В этот трогательный момент, когда рушились все барьеры, она вдруг поняла, что не может его бросить. Не потому, что все еще любит. А потому, что так было бы неправильно. Не по-человечески.
— Так, значит, слушай мой план, — сказала она, когда он немного успокоился. Голос ее был ровным и деловым, но в нем уже не было прежнего холода. — Во-первых, ты сейчас же идешь в душ и бреешься. Потом ешь. Я закажу пиццу. Во-вторых, ты даешь мне эту расписку и контакты твоего начальника. Я сама с ним поговорю.
Иван недоверчиво поднял на нее глаза.
— Зачем? Ты хочешь заплатить? Вика, не надо! Я не стою этого! Я сам…
— Ты сам уже натворил дел, — мягко, но твердо перебила она. — А теперь давай попробуем разобраться с этим по-умному. Я не собираюсь отдавать два миллиона. Я собираюсь вести переговоры. Ты хоть знаешь, что такое расписка и как она должна быть составлена?
— Ну… там написано, что я, такой-то, взял в долг… то есть, должен…
— Паспортные данные твои и его там есть? Полностью, с серией, номером, кем и когда выдан? — чеканила Вика.
— Кажется, да…
— Точная сумма прописью и цифрами? Дата составления? Свидетели были?
— Нет, свидетелей не было. Только юрист его.
— Отлично, — кивнула Вика. — Запомни, Ваня, на будущее. Правильно составленная расписка — это почти что договор займа. В ней должны быть указаны полные паспортные данные обеих сторон, сумма долга цифрами и прописью, дата и место составления, подписи. Желательно, чтобы были и подписи двух свидетелей. Чем больше деталей, тем больше у документа юридической силы. Но даже идеальная расписка — это не приговор. Особенно, если она написана под давлением.
Она встала.
— Жди здесь. И приведи себя в порядок. Мне нужно, чтобы ты выглядел как человек, а не как бомж, когда я вернусь.
Ее уверенность передалась и ему. В его глазах впервые за несколько дней зажегся огонек надежды.
На встречу с Сергеем Валерьевичем, начальником Ивана, Виктория поехала на следующий день. Она надела свой самый строгий деловой костюм, сделала безупречную укладку и макияж. Она шла на войну, и ее внешний вид был ее первым оружием.
Строительный объект находился на окраине города. Офис начальника располагался в небольшом строительном вагончике, но внутри все было обставлено дорого и со вкусом: кожаный диван, массивный дубовый стол, на стене — плазменная панель.
Сергей Валерьевич, мужчина лет пятидесяти, с цепким взглядом и волевым подбородком, встретил ее настороженно.
— Я жена Ивана, — представилась Виктория, не дожидаясь вопросов. — Я пришла поговорить о его долге.
— А что тут говорить? — хмыкнул он. — Ваш муж нанес моей фирме ущерб в два миллиона рублей. Вот расписка. Если до конца месяца денег не будет, она превратится в заявление в полицию. Все просто.
— Не совсем, — спокойно возразила Вика. Она села в кресло напротив него, положив на стол элегантную сумочку. — Давайте разберемся. Во-первых, сумма. Два миллиона. У вас есть официальное заключение экспертизы о стоимости ремонта?
— Какая еще экспертиза? — нахмурился начальник. — Мне официальный дилер сказал, что ремонт будет стоить не меньше. А может, и больше.
— «Сказал» — это не документ, — парировала Вика. — Я вчера потратила немного времени и связалась с тремя независимыми сервисными центрами, которые специализируются на такой технике. Максимальная стоимость ремонта, включая запчасти и работу, — восемьсот тысяч рублей. И то, это если менять весь узел целиком. А скорее всего, можно обойтись заменой нескольких деталей, и тогда сумма будет еще меньше. Вот, кстати, коммерческие предложения.
Она достала из сумочки несколько распечатанных листов и положила на стол.
Лицо Сергея Валерьевича начало меняться. Он явно не ожидал такой подготовки.
— Во-вторых, — продолжила Виктория, не давая ему опомниться, — расписка. Она была написана под сильным психологическим давлением, в присутствии вашего юриста, что можно расценить как сговор. Иван был в состоянии аффекта. Любой хороший адвокат сможет это доказать.
— Да что вы мне тут сказки рассказываете! — начал закипать он. — Ваш муж — разгильдяй, который сломал мне технику! И он за это заплатит!
— Он заплатит за свою ошибку. Но он не будет платить за вашу жадность, — голос Вики стал жестким. — А теперь давайте поговорим о вас, Сергей Валерьевич. Мой муж работал на вас несколько лет. Неофициально. Без трудового договора, без отчислений в пенсионный фонд и налоговую. Вы знаете, какие штрафы грозят за это работодателю? А если выяснится, что необученный и не имеющий официального допуска сотрудник управлял сложной техникой, что привело к аварии? Это уже совсем другие статьи. И поверьте, если вы напишете заявление на Ивана, я напишу встречные заявления. В трудовую инспекцию, в прокуратуру и в налоговую. И я приложу все усилия, чтобы их проверки были максимально тщательными. Вам оно надо?
Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В его глазах она увидела сначала гнев, потом растерянность, а затем — холодный расчет. Он понял, что перед ним не испуганная женщина, а серьезный противник, который просчитал все ходы.
Он молчал с минуту, барабаня пальцами по столу.
— Что вы предлагаете? — наконец выдавил он.
— Я предлагаю реальную сумму ущерба. Давайте сойдемся на пятистах тысячах. Это покроет ваши расходы на ремонт и некоторую моральную компенсацию. Мы подписываем соглашение о том, что долг погашен и претензий друг к другу мы не имеем. Иван увольняется. И мы расходимся мирно.
— Пятьсот тысяч… — протянул он, все еще взвешивая риски. — Хорошо. Но деньги — в течение недели.
— Договорились, — кивнула Виктория. Она встала. — Мой юрист подготовит соглашение и свяжется с вами.
Она вышла из вагончика, чувствуя, как дрожат колени. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь победы.
Пятьсот тысяч — это тоже была огромная сумма. Но уже не неподъемная. Виктория взяла в своем банке потребительский кредит на себя. Часть денег у нее была в накоплениях, которые предназначались для ипотеки. Она без сожаления рассталась с ними.
Когда она привезла Ивану копию подписанного соглашения, он долго смотрел на бумагу, потом на нее.
— Я не знаю, как тебя благодарить, — тихо сказал он.
— Не нужно благодарности, — ответила она. — Просто прими это как урок. И как второй шанс.
— Я все верну. До копейки. Я найду работу, официальную. Буду отдавать тебе половину зарплаты.
— Мы составим договор займа, — деловито сказала она. — Между нами. Чтобы все было честно.
Развод они не отменили. Через месяц их развели. Виктория вернула себе девичью фамилию. Она помогла Ивану, спасла его от тюрьмы и долговой ямы, но она не могла спасти их брак. Его больше не существовало. Доверие, на котором он держался, было разрушено.
Мария Петровна, узнав, что невестка спасла ее сына, пыталась наладить отношения. Звонила, приглашала на пироги. Но Виктория вежливо отказывалась. Она перевернула эту страницу своей жизни.
Иван слово сдержал. Он устроился на другую работу, официально. Каждый месяц он исправно переводил ей на карту оговоренную сумму. Иногда он писал ей короткие сообщения: «Как дела?», «С днем рождения». Она отвечала так же коротко и вежливо.
Прошло полгода. Однажды вечером, возвращаясь с работы, она увидела его у своего подъезда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него был букет ее любимых белых тюльпанов.
— Вик… — начал он, когда она подошла. — Я знаю, что я не имею права… Но я все думаю… Может, мы могли бы попробовать еще раз? Я изменился. Я все понял.
Она посмотрела на него, на цветы, и грустно улыбнулась. Перед ней стоял уже не тот инфантильный мальчик, а повзрослевший, много переживший мужчина. В его глазах больше не было растерянности, в них была тихая надежда. И ей было больно ее разбивать.
— Ваня, ты хороший человек, — тихо сказала она. — И я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Но не со мной. Я спасла человека, которого когда-то любила. Но я не могу воскресить то, что умерло. Наш брак умер. Прости.
Она взяла у него из рук цветы.
— Спасибо за них. Они очень красивые.
Она развернулась и вошла в подъезд, оставив его одного стоять под тусклым светом фонаря. На глаза навернулись слезы, но это были светлые слезы. Слезы прощания с прошлым и надежды на будущее. Она знала, что поступила правильно. Бороться можно и нужно всегда. За себя, за справедливость, даже за человека, который оступился. Но самое главное — нужно уметь вовремя отпускать, чтобы дать и себе, и ему шанс на новую, другую жизнь.