Всем привет, друзья!
Предлагаемый ниже пересказ воспоминаний бывшего военнослужащего дивизии СС «Дас Райх» являются типичным примером личной апологии нацистского прошлого. Автор описывает свой боевой путь, ранения, лишения и ужасы войны, намеренно умалчивая о главном — о том, что часть, в которой он служил, была не «обычными солдатами», а карательным инструментом нацистского режима, совершившим чудовищные преступления против человечности. Его рассказ выхолащивает историческую правду, сосредотачиваясь на частном и замалчивая коллективную вину. Читая этот текст, важно помнить, что за строчками о «жестоких оборонительных боях» и «поражении в технике» стоят тысячи убитых мирных жителей, сожжённые дотла деревни и зверства, которые это соединение творило на оккупированных территориях.
Беседа с бывшим военнослужащим соединений «Ваффен-СС»
КОНРАД (имя изменено)
Звание: штурманн (SS Sturmann)
Подразделение: 2-я танковая дивизия СС «Дас Райх»
Начало службы
Моё место рождения – Берлин, 1924 год. Мои корни связаны с Пруссией. Отец в прошлом был военнослужащим гвардейского полка при кайзере и принимал участие в сражениях Первой Мировой. В шестнадцать лет, заручившись согласием отца, я попытался стать бойцом полка «Дер Фюрер». Из пятисот претендентов отобрали всего сорок, включая меня. Мы подходили по физическим данным и происхождению.
После прохождения начального обучения в районе Радольфцелла меня направили в Голландию, где дислоцировался полк. Там я был зачислен в инженерный взвод. По штату в нём состояли сержант, капрал старшего звания и восемь солдат. Все они были опытными бойцами, каждый имел за плечами не менее двух лет участия в боях. Я оказался едва ли не самым молодым во всём подразделении. Подготовка здесь была ещё интенсивнее, чем в учебном центре. Нас обучали и как пехоту, и как специалистов по инженерным работам. Мы осваивали стрельбу из различного оружия и становились профессионалами в минировании и подрыве. Наш взвод был придан батальону и в боевых условиях обеспечивал поддержку пехотным частям.
По штату полк должен был располагать транспортом на колёсах и гусеницах, а также машинами «Опель Блиц», но бо́льшую часть войны лишь первый батальон имел вездеходы. Остальные перемещались на грузовиках. Стоит отметить: очень часто нам приходилось передвигаться пешим порядком. Всё, что только можно, мы оставляли в транспорте. Там же часто оставались противогазные сумки, хлебные мешки и прочее снаряжение, которое могло создавать шум во время нахождения на передовой.
На Восточном фронте
В июне 1941 года наша часть располагалась недалеко от города Лодзь, на территории Польши. Слухи о готовящемся выступлении против Советского Союза ходили всё чаще. Тогда же личный состав стал получать указания о различии форм одежды красноармейцев, о типах советских танков и иных образцах вооружения. Я воспринимал это с беспокойством, поскольку мой дядя в Первую Мировую войну оказался в русском плену и смог вернуться на родину лишь в 1921 году, после бегства через сибирские земли в Китай.
В первые военные годы в подразделении служили лучшие молодые люди со всей Германии, прошедшие строгий отбор для попадания в дивизию. Однако со временем к нам начали направлять не добровольцев, а призывников, набранных или переведённых из других частей. В 1943 году прибыло много новобранцев из Эльзаса, Лотарингии, а также из Страсбурга и Вогезов. Мы стремились комплектовать первые роты батальонов опытными бойцами немецкого происхождения, а новоприбывших распределяли во вторые и третьи роты либо во вспомогательные батальоны. Мы придерживались мнения, что первыми на передовой должны быть бывалые солдаты...
В начале боевых действий на востоке я был вторым номером в пулемётном расчёте. Моей задачей было носить два ящика с лентами и запасные стволы. Позднее, уже командуя отделением, я был вооружён автоматом MP40, хотя я и мои сослуживцы нередко оставляли немецкое оружие, предпочитая трофейные советские пистолеты-пулемёты. Вообще, сразу после начала вторжения на восток нас поражал тот факт, насколько хорошо были оснащены советские войска в сравнении с нашей.
В июле 1941 года мне было присвоено звание штурманна СС. Вскоре после этого я получил первое осколочное ранение в лицо. В декабре того же года последовало второе ранение – шрапнелью в мягкие ткани позади колена. С этим ранением меня отправили в Польшу. Путь занял столько времени, что в ране успели завестись черви. В госпитале под Варшавой мне посчастливилось впервые с октября помыться в бане, побриться и сменить обмундирование. Старую форму санитары выбросили – она была кишмя кишила вшами... Что касается снабжения, наша часть находилась в конце очереди на получение всего: обмундирования, снаряжения, техники. Новая форма на передовой в первую очередь направлялась в штабные подразделения, затем – в бронетанковые части, а пехоте на механизированной тяге доставалось то, что оставалось...
В январе 1942 года меня выписали из лечебного учреждения и предоставили возможность посетить родных в Берлине. После этого я был определён в запасной батальон. Поскольку моё здоровье ещё не позволяло вернуться в действующие части, меня направили в оружейную мастерскую, а также привлекли к обучению солдат инженерного взвода. Когда я вернулся в дивизию «Дас Райх», то продолжил службу в своём полку в течение всего 1942 года. В феврале следующего года я взял отпуск — командир узнал о смерти моего отца и отпустил меня. В конце 1943 года я вновь был ранен, на этот раз в правую ногу. Из-за этого ранения я до сих пор опираюсь на трость. Во время эвакуации в Польшу санитарный эшелон подвергся нападению партизан. Несколько раненых погибло, но я уцелел и в конечном счёте добрался до госпиталя.
В январе 1944 года я навестил мать. К тому моменту город регулярно подвергался бомбардировкам, и я помог ей переехать к родне в Силезию. Сам же вернулся в реабилитационный центр, продолжил лечение и в итоге был признан годным к службе. Неожиданно поступил приказ о направлении меня в офицерское училище в Йозефштадте (Судетская область), однако я сумел отказаться и добился возвращения в свою часть.
Нормандия
В июле 1944 года я наконец добрался до своей дивизии, которая в это время вела тяжёлые оборонительные бои в Нормандии. У американцев было такое количество самолётов, что в дневное время невозможно было сделать ни малейшего движения! В августе, во время отступления к Сене, мы с товарищем оказались отрезаны от своих на территории, занятой британцами. Нам пришлось сдаться их санитарному инструктору. Помню, что британцы, узнав о нашей принадлежности к войскам СС, повели себя очень напряжённо — стволы автоматов не отходили от наших затылков... Однако в пункте сбора пленных обращались с нами нормально, даже дали чай с молоком и сахаром. Затем меня отправили в Англию, в лагерь для военнопленных, где у нас забрали всё — включая униформу и даже наручные часы... Из лагеря я был освобождён в 1948 году и узнал, что моя мать была отправлена в советский лагерь — потому что в её доме нашли моё фото в форме войск СС. Она пропала без вести ещё до того, как я вернулся в Германию.
Финальные размышления
Вот что ещё я хотел бы отметить. Пройдя через все ужасы Второй Мировой, я никому не пожелал бы пережить нечто подобное. Я приложу все усилия, чтобы мои внуки и последующие поколения никогда не узнали, что такое война...
* * *
Приведённые воспоминания — это взгляд человека, пытающегося оправдать своё преступное прошлое, рисуя себя жертвой обстоятельств. Он подробно описывает свои раны, вшей в госпитале и британский плен, но тщательно избегает главного вопроса: а что делал он и его дивизия в те моменты, когда они были не жертвами, а палачами?
Где в его рассказе упоминание о резне в Орадур-сюр-Глан, где солдаты его дивизии заживо сожгли 642 мирных жителя, включая женщин и детей? Где рассказ о карательных операциях в Белоруссии и России, о сожжённых деревнях и расстрелянных семьях? Его молчание по этим поводам красноречивее любых слов.
Этот текст — яркая иллюстрация того, как работает механизм вытеснения коллективной вины. Автор искренне не желает своим внукам войны, но при этом полностью отказывается признать, что он сам был не на той стороне, которая страдала от войны, а на той, которая принесла эту войну, смерть и разрушение на территорию других стран. Его личная трагедия (гибель матери) проистекает из самой сути преступного режима, которому он служил. Подобные воспоминания ценны не как оправдание, а как историческое свидетельство, требующее жёсткой критической оценки и напоминающее нам о том, что самое страшное преступление — это забыть, кто был палачом, а кто жертвой, и выдать преступную войну за обычный фронтовой опыт.
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!