Роман "Августовские звезды: Освобождение Кишинёва"
Часть II. Прорыв
(Утро 20 августа 1944)
Огненный вал ушел вперед, вглубь вражеской обороны, увлекая за собой рев и грохот. На передовой, в окопах капитана Зубова, наступила оглушительная, звенящая в ушах тишина.
Она была страшнее канонады. Земля, еще минуту назад содрогавшаяся в агонии, теперь мелко дрожала, как контуженый солдат.
Воздух был горячим, плотным, пах озоном, раскаленным металлом и чем-то еще... сладковатым, тошнотворным запахом смерти.
Капитан Алексей Зубов поднялся на бруствер. То, что он увидел, было не похоже на поле боя. Это был пейзаж с другой планеты. «Нейтралка», еще вчера бывшая зеленым полем, усеянным островками полыни, теперь была черной, дымящейся, перепаханной раной на теле земли.
Там, где были румынские траншеи, теперь виднелись лишь рваные, дымящиеся овраги.
— Рота, — голос Зубова был хриплым, но твердым. Он не кричал. В наступившей тишине его было слышно каждому. — Слушай мою команду...
В этот момент в траншею спрыгнул связист.
— Товарищ капитан! Сигнал «Молния»! Атака!
Зубов кивнул, словно ждал именно этих слов. Он обернулся к своим бойцам. Сто двадцать пар глаз смотрели на него. В этих глазах было все: и страх, и решимость, и надежда, и немой вопрос: «Прорвемся, батя?».
Он посмотрел на измазанное сажей лицо молоденького рядового Седых, на суровую, обветренную физиономию сержанта Малютина, на напряженную ухмылку здоровяка Грома.
Это была его семья. Его рота. И он должен был провести их через этот ад.
Он вскинул свой ППШ.
— За Родину! За Сталина! Рота, за мной, в атаку-у-у! Ур-ра-а-а!
Первым из окопа выскочил он сам. И его многоголосое, яростное «Ура-а-а!» подхватили, оно покатилось по всей линии фронта, превращаясь в могучий, всесокрушающий рев.
Они побежали.
Бежать по этому полю было пыткой. Ноги вязли в рыхлой, горячей земле. Спотыкались о какие-то обломки, проваливались в свежие воронки. Воздух был тяжелым, его было трудно вдыхать.
Вокруг свистело. Это заработали уцелевшие пулеметы противника. Немецкие MG-42, которые солдаты прозвали «пилой Гитлера» за их скорострельный, разрывающий душу треск.
«Тра-та-та-та-та!» — злобно огрызнулся один слева.
Зубов, не прекращая бега, увидел, как несколько бойцов рядом с ним вдруг споткнулись и упали, неловко, как сломанные куклы.
— Малютин! Пулемет, слева! Подавить! — заорал он, перекрикивая грохот.
Огромный сибиряк Малютин, бежавший рядом, на ходу, с бедра, дал длинную очередь из своего «дегтяря». Вражеский пулемет на мгновение заткнулся.
Они добежали до первой траншеи. Это была румынская позиция. Она была почти полностью уничтожена. Зубов на ходу прыгнул вниз, в дымящуюся, пахнущую смертью канаву.
Здесь бой был коротким. Несколько уцелевших, контуженных румынских солдат с безумными глазами поднимали руки. Другие пытались стрелять, но их тут же приканчивали штыками.
— Не задерживаться! Вперед! На вторую линию! — кричал Зубов.
Они выскочили из траншеи и побежали дальше. Вторая линия. Немецкая. Вот здесь начался настоящий ад. Немцы, укрывшиеся в глубоких «лисьих норах», оправились от первого шока и встретили их шквальным огнем.
Зубов первым ворвался во вражеский окоп. На него тут же бросился немецкий солдат, высокий, белобрысый парень с перекошенным от ярости лицом. Зубов не успел выстрелить. Он ударил его прикладом своего ППШ в челюсть, и немец рухнул.
Тут же, сбоку, на него набросился второй. Завязалась короткая, яростная, животная борьба. В траншее было не развернуться, и его автомат был сейчас скорее обузой, чем оружием ближнего боя. Зубов выхватил из-за пояса саперную лопатку. Удар, хруст, еще один удар.
Он выпрямился, тяжело дыша. Вокруг кипел ад. Его бойцы дрались в узком пространстве траншеи. Слышались короткие, злые очереди автоматов, сухие хлопки гранат, хриплые крики на русском и немецком, визг металла. Это была не война из кино. Это была грязная, кровавая, отчаянная работа.
Огромный Малютин, рыча, как медведь, поливал немцев свинцом из своего «дегтяря», расчищая плацдарм. Рядовой Гром, забыв все свои шутки, с диким, радостным воплем орудовал штыком, и его лицо было страшно в своей ярости.
А молодой Седых, мальчишка, столкнулся лицом к лицу с таким же, как он, молодым немцем. Они застыли на мгновение, глядя друг на друга испуганными глазами. Немец вскинул винтовку, и Седых, подчиняясь инстинкту, нажал на спуск своего автомата. Немец упал. Седых смотрел на него, на первого убитого им человека, и его начало тошнить.
— Не раскисать! Вперед! — рявкнул на него Зубов, пробегая мимо. — Очистить траншею!
Они двигались вперед, шаг за шагом, отвоевывая каждый метр. Они швыряли гранаты в «лисьи норы», прошивали очередями повороты ходов сообщения. Через двадцать минут, показавшихся вечностью, первая траншея была их.
Наступила короткая, оглушительная передышка. Воздух, казалось, можно было жевать. Он был густым от пота, крови и пороховой гари. Выжившие бойцы тяжело дышали, прислонившись к стенкам отвоеванного окопа.
Некоторые лихорадочно перезаряжали оружие, другие просто сидели, тупо глядя в одну точку, пытаясь осознать, что они еще живы.
И в этот момент в траншее, словно призраки из другого, милосердного мира, появились они. Девушки-санинструкторы с красными крестами на сумках. И впереди них — старший сержант Ольга Нечаева.
Ее лицо было бледным, но спокойным. Она двигалась быстро, без суеты, от одного раненого к другому.
— Осколок в плече, перевязку! Быстро!
— Этому морфий, у него шок!
— Держись, родненький, держись... — шептала она, бинтуя голову молодому бойцу, который смотрел на нее благодарными, мутными от боли глазами.
Она подошла к Зубову.
— Товарищ капитан, вы целы?
— Цел, Нечаева. Как остальные?
— Тяжелых много, — коротко ответила она, и в ее глазах на миг промелькнула бездна боли. — Троих уже не спасти. Вы бы себя поберегли.
— Потом, — отрезал Зубов. — После победы.
Он посмотрел на свою роту. Из ста двадцати человек, что утром пошли в атаку, здесь, в этой траншее, осталось не больше семидесяти. Он видел их лица — почерневшие, измученные, но упрямые. Он знал, что это еще не конец. Это только начало.
Он посмотрел вперед. В ста метрах от них чернела вторая линия немецких траншей. Главный узел обороны. Оттуда уже доносились отрывистые команды, лязг оружия. Немцы, отброшенные от первой линии, успели закрепиться на второй и готовились к встрече.
В траншею спрыгнул связист.
— Товарищ капитан! Приказ комбата! Не снижать темпа! Атаковать вторую линию!
Зубов кивнул. Он все понимал. Нельзя было дать им опомниться. Нужно было давить, пока они не пришли в себя.
Он поднялся.
— Ну что, орлы? — снова крикнул он, и его голос сорвался от напряжения. — Отдохнули, и хватит! Там, за той траншеей, — Кишинёв! Рота, слушай команду! Приготовиться к атаке!
Бойцы, тяжело вздыхая, начали подниматься. Они проверяли патроны, подтягивали ремни.
— За мной! Впере-е-ед!
Они снова выскочили из окопа и побежали по узкому, простреливаемому пространству, отделявшему их от второй траншеи. И в этот момент, из точки, которую не смогла уничтожить даже артиллерия, из хорошо замаскированного бетонного дота на фланге, ударил он. Тяжелый станкковый пулемет.
Его огонь был не похож на треск MG. Он бил мощно, размеренно, выплевывая смертоносные, огненные трассы. Он бил прицельно, выкашивая атакующих. Несколько бойцов, бежавших впереди, упали, как подкошенные.
— Залечь! — заорал Зубов, падая в грязь.
Вся его рота вжалась в землю. Они оказались в ловушке. На совершенно открытом, ровном месте. До своей траншеи — далеко, до вражеской — еще дальше. А с фланга их безнаказанно расстреливал пулемет из неуязвимого бетонного колпака.
Зубов лежал, и холодный пот катился у него по спине. Он посмотрел на Малютина, лежавшего рядом.
— Надо его заставить замолчать! Иначе он нас тут всех положит!
— Как, командир?! — прокричал в ответ Малютин. — К нему не подползти!
Пули щелкали над самой землей. Капитан Зубов и остатки его роты были прижаты к земле. Они были в огненном мешке. И каждая секунда промедления стоила жизни еще одного его солдата.
В следующей главе: Рота капитана Зубова прижата к земле огнем из неприступного дота. Шансов, кажется, нет. Но в самый отчаянный момент на помощь пехоте приходит «бог войны» — артиллерия. Мы увидим, как точный выстрел и мужество одного человека могут изменить ход локального боя и спасти десятки жизней...