Революция 1917 года в России, а особенно большевистский переворот и последовавший Декрет о мире от 8 ноября, на первый взгляд казались большим подарком для Германии и Австро-Венгрии. Центральные державы с интересом включились в переговоры о сепаратном мире, надеясь высвободить дивизии с Восточного фронта и перебросить их на Запад.
На деле ситуация оказалась гораздо сложнее. Вместе с падением царской власти, провозглашением большевиками принципа самоопределения народов и начавшимся распадом бывшей империи Романовых, перед Центральными державами встала новая задача. Им предстояло не только заключить мир с Россией, но и определиться с судьбой народов Восточной Европы, где на месте бывших окраинных губерний начали формироваться новые государства.
Переговоры в Брест-Литовске, начатые в декабре 1917 года, выявили отсутствие единой линии у австро-германской стороны. Военное руководство в лице начальника штаба германских войск на Восточном фронте генерал Макс Гофман, настаивало на установлении власти Гогенцоллернов в оккупированных Польше и Литве, а также на закреплении за Германией стратегически важной Курляндии.
Напротив, гражданские власти – прежде всего министр иностранных дел Рихард фон Кюльман, – предостерегали от чрезмерных аннексий. Они понимали опасность распространения большевистской революции на Запад и трудности, связанные с длительной оккупацией новых регионов. В надежде на восстановление Романовых, он стремился не портить перспективы долгосрочных отношений с Россией.
Император Вильгельм II не высказывал определённой позиции в отношении будущего России, и это лишь усиливало противоречия между военными и гражданскими кругами.
Существенную роль сыграл и министр иностранных дел Австро-Венгрии Оттокар Чернин. По его мнению, Вена уже достигла главных целей войны: оккупировала Сербию и нейтрализовала Румынию. Поэтому Чернин выступал за скорейшее заключение мира, прежде всего ради того, чтобы высвободившиеся войска использовать для восстановления внутренней стабильности многонациональной империи.
Но если разногласия внутри австро-германского блока ещё можно было уладить, то идеологический конфликт с большевиками оказался куда более серьёзным. Советская делегация настаивала на мире без аннексий и контрибуций, на провозглашённом праве народов на самоопределение и, следовательно, на выводе германских войск.
22 декабря Иоффе представил официальную программу большевиков. Спустя несколько дней, 28 декабря, стороны подписали перемирие, которое временно остановило военные действия на Восточном фронте и позволило продолжить переговоры.
Кюльман и Чернин встретили эту программу с определённым интересом, рассчитывая в будущем использовать подобный аргумент против колониальных империй Антанты. Однако их намерения натолкнулись на упорное сопротивление германского военного командования, которое продолжало настаивать если не на прямых аннексиях, то на создании подчинённых режимов в оккупированных областях.
Такая линия возмутила не только большевиков, но и Австро-Венгрию. Чернин даже пригрозил сепаратным миром с Россией. В этом конфликте Кюльман поддержал его, надеясь ограничить вмешательство военных в переговорный процесс. Но Гофман остался невозмутим и попросту проигнорировал угрозы.
Январь 1918 года не принёс существенных результатов, однако позиция Центральных держав становилась всё яснее. Те же державы, которые в августе 1914 года вторглись в Сербию и Бельгию, теперь пытались предстать «освободителями» и защитниками малых народов на Востоке.
«Мой план заключался в том, чтобы втянуть Троцкого в академическую дискуссию о праве на национальное самоопределение и его практическом применении, чтобы добиться территориальных уступок», – вспоминал позднее Кюльман.
Он намеревался утверждать, что приграничные государства уже реализовали своё право на самоопределение, отделившись от России, и теперь находятся под защитой Германии.