— Некогда мне с тобой возиться, бать! — рявкнул сын в трубку, словно отрезал.
Афанасий Сергеевич озадаченно крякнул, будто его окатили ледяной водой. Повертев в руках старенький аппарат, он с надеждой предпринял еще одну попытку.
— Алиса? Здравствуй, внученька…
— Здоров, дед! — отозвалась трубка с ленцой. — Ну чего тебе? Я занята, выкладывай!
— Послушай, милая, мне бы в поликлинику в среду попасть, а моя ласточка приболела…
— И что, трагедия? — фыркнула девушка. — Дяде Боре позвони, такси вызови, в общем, вариантов полно, а у меня цейтнот, сам знаешь.
— Да я звонил дяде Боре твоему, он тоже в делах, как белка в колесе, прямо министр, даже перекинуться словом некогда, — вздохнул дед, с горечью в голосе. — А такси, оно, конечно, хорошо, да только мне помощь нужна, душевная…
— Чего говоришь? Прости, отвлеклась…
— Говорю, нужна помощь, доченька… — повторил Афанасий Сергеевич, сжимая зубы.
— Ну так я же говорю, такси закажи, а у меня дела, особенно в среду. Ладно, дед, чмоки! Побежала на лекцию!
В трубке раздались короткие гудки, словно обрубили последнюю нить надежды. Мужчина окинул взглядом распухшее колено, с трудом поднялся, сделал несколько шагов по комнате и, с гримасой боли, снова опустился в кресло.
Следующий номер набирал уже без энтузиазма.
— Полина, доченька, привет! — начал отец бодрым голосом, стараясь скрыть отчаяние.
— Привет, пап, что стряслось? Говори скорее, я как всегда, в запарке…
— Да, Полин, хотел тебя попросить кое о чем…
— Ну попроси, — сдавленный вздох прозвучал в трубке, словно у собеседницы перехватило дыхание.
— Мне бы в поликлинику в среду попасть, — промямлил мужчина, чувствуя себя просителем у черствого сердца.
— Пап, ну ты как маленький, ей-богу, тебя еще за руку водить нужно? У тебя же машина есть, в конце концов.
— Сломалась машина, Полин… забарахлила совсем.
— Да в сервис отдай, в чем проблема-то? – раздражение затопило голос дочери, словно ядовитый краситель. — Не понимаю, что ты ко мне пристал.
— Да мне не до сервиса сейчас, Полин, мне бы на прием попасть… Голова совсем раскалывается.
— Так такси вызови, господи! Что тебя, учить, что ли, до сих пор надо, пап? Телефон у тебя есть. Могу тебе пару номеров скинуть, если сам не знаешь, — выпалила она скороговоркой, словно отбиваясь от назойливой мухи. — Только не сейчас, попозже вечером, ладно? У меня тут завал полный.
— Да дело и не в машине, в общем-то… — робко прозвучала последняя надежда в голосе отца. — Я тут на днях на лестнице споткнулся… бок что-то болит.
— Тебе бы осмотрительнее, — машинально откликнулась женщина, с укором качая головой. — Ну что ты, как дитя малое, ей-богу! В твои-то годы пора уж под ноги глядеть, а ты все скачешь, словно кузнечик.
– Ладно, побежала я, пока-пока! Такси закажи, не забудь, — бросила дочь на прощание и отключилась.
— У доктора были? – спросила медсестра, извлекая из видавшего виды чемоданчика свой врачебный арсенал.
— Не добрался, Ниночка, — сокрушенно вздохнул Афанасий Сергеевич, покорно закатывая рукав.
— Что ж такое-то? – удивилась девушка, проворно набирая лекарство в шприц. — Записаться сейчас – проще простого, по телефону можно, в очередях толкаться не надо. А затягивать с этим делом ох как не стоит, а то и вовсе ходить перестанете.
— Да все я понимаю, — скривился старик. — На среду запись была, да напасть приключилась — машина, как назло, сломалась, а тут еще и на лестнице оступился…
— Так что же, совсем некому протянуть руку помощи?
— Да кому я нужен? У всех свои заботы. Дочь с сыном в делах погрязли, невестка никогда ко мне душой не лежала, внучка – студентка, вся в учебе.
— А друзья, родные?
— Сестра далеко, за тридевять земель, да и сама уже не девочка. А друзья… Друзья мои, как и я, давно перешагнули седьмой десяток, какие уж тут помощники, – старик махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. – Разве что такие вот гости, как ты, стариков и навещают.
— Вот так-то, Гриша, – Афанасий Сергеевич развел руками, жест этот был полон бессилия и какой-то щемящей тоски. – Дожил до седин, а никому и дела нет.
Друзья сидели на просторной кухне, перед ними дымились нехитрые закуски.
— Как же так, Афанасий? У тебя же дети, внуки, небось, тоже есть, – недоверчиво проговорил Григорий Николаевич.
Мужчина был лишь немногим моложе хозяина, с лица которого жизнь, казалось, уже стерла все лишние мазки, оставив лишь суровую основу.
— Есть, как не быть, — эхом отозвался тот. Голос его звучал устало, словно старая, расстроенная скрипка.
— Только пока крепок был, всем я был как солнце в полдень. То с Алиской посидеть, то рублем подсобить, сам ведь знаешь, как оно в жизни-то… А как хворь меня скрутила, и в доме я затворником сделался, так будто и нет меня ни для кого, — с горечью выдохнул Афанасий Сергеевич. В словах его сквозило не столько обида, сколько тихая, вселенская тоска.
— Ну, уж прямо-таки ни для кого? — с сомнением в голосе возразил гость.
— Ну, разве что Нина, медсестра, заглядывает, приглядывает. Да участковый терапевт, парень неплохой, заботливый. Света, соседка моя… И всё. Кому мы, старики да немощные, нужны? Что с нас взять, кроме пыли да болячек?
— Это еще как сказать… — Григорий Николаевич скользнул взглядом по просторной кухне, оценивая обстановку наметанным глазом.
— Ну, разве что… — обреченно вздохнул хозяин, безошибочно уловив невысказанную мысль гостя.
— У меня, слава богу, сын – золото! Каждую неделю с полными сумками приезжает, звонит чуть ли не каждый день, с внуком наведываются, если помочь чем надо, – просиял гость, словно незаслуженно получивший медаль.
— Значит, ты его правильно воспитал, а я где-то своих упустил…, — Афанасий горестно покачал головой. — Даже не пойму, где допустил промах? Когда матери не стало, совсем ведь молодые были, осиротели. Я им обоим помогал, как мог, свадьбу сыграть, с внучкой возился… Душу вкладывал, а вышло вон как.
— Эх, Афанасий, тут никогда не угадаешь, — вздохнул Гриша. — Бывает, над детьми трясешься, все им отдаешь, а вырастают – черствые да неблагодарные. А случается, отец из семьи ушел, алиментов копейки не платил, а дети его через годы находят, и зла не таят. Судьба – штука хитрая, не разберешь.
Мужчины посидели в тишине, каждый погрузившись в свои мысли, в лабиринтах прожитых лет.
— Слушай, если помощь нужна, ты скажи прямо, не стесняйся. Мы с Алексеем приедем, поможем. Сын у меня парень безотказный.
— Да мне даже неловко как-то, — замялся Афанасий. — Все-таки, это твой сын, а у меня свои дети есть…
— Ну и что с того? Раз твоим некогда, почему старый друг не выручит? Так когда нам приехать?
— Да в среду, с утра, если не затруднит. Спасибо тебе, Гриша, век буду помнить твою доброту.
— Афанасий Сергеевич, вы дома? — робко постучала в дверь соседка. — Я вхожу.
— Входи, Светлана, входи, голубушка, я уж днем и не запираю, — донеслось из глубины комнаты приглушенным голосом.
— Кирилл в магазин собрался, думаю, может, и вам чего прихватить?
— Список на кухне, на столе. Ох, спасибо тебе, Светлана, и Кириллу твоему. Не бросаете старика.
— Да что нам стоит? — отмахнулась женщина. — У меня ведь тоже родители далеко, брат за ними приглядывает. А случиться чего, надеюсь, и моим старикам люди добрые помогут. Да и Кириллу не помешает, пусть с малолетства привыкает заботиться о старших.
— Вам бы, Афанасий Сергеевич, в больницу, в стационар, — говорила Нина, неторопливо сматывая манжету тонометра.
— Да не нужно мне ничего, Ниночка, право слово, в порядке я. Просто лежу почти все время с этой проклятой ногой! В нашем возрасте движение — жизнь, а я, лежа, заржаветь могу, — старик попытался улыбнуться, но в уголках губ лишь наметились печальные складки.
— Ну так в стационаре вас подлатают, процедуры всякие, массаж. О лечебной гимнастике и говорить нечего. Отдохнете недельку, развеетесь.
— Да что мне там делать? Наблюдать, как другие старики судьбу проклинают да костями скрипят? Увольте, не хочу, — упрямство зазвучало в его голосе.
— Да что ж вы за человек такой? — Нина всплеснула руками. — Не представляю, как ваши родственники с вами ладят!
— А никак не ладят, не больно я им нужен, — проворчал он, отводя взгляд.
— Ну так тем более, если вы тут один как сыч сидите, хоть с людьми пообщаетесь, развеетесь, — с легкой усмешкой заметила медсестра. — Неужели совсем никого рядом нет? Не верю, что все так далеко живут.
— Да нет же, дочь и сын есть, даже внучка Алиска. Только не особо они интересуются моей жизнью.
— Вот мы вас на лечение оформим, я им мигом позвоню, сообщу, чтобы вас хоть изредка проведывали, — предложила Нина с твердостью в голосе.
— Ага… — проворчал Афанасий Сергеевич. — Не думаю, что они за неделю хоть полчаса выкроят… А увидят, что старый да немощный, так скорее в богадельню спихнут, чем ухаживать станут.
— А это мы еще посмотрим, — загадочно улыбнулась Нина, окидывая взглядом комнату с потолками, теряющимися где-то в вышине.
— Ну ты чего это, бать?! — прогремел над самым ухом знакомый голос, и Афанасий Сергеевич, словно из забытья, разомкнул веки.
Дни его, казалось, слились в бесконечную череду сна и полудремы, прерываемых лишь неторопливыми медицинскими процедурами и скудным кормлением.
— Это ты, Боря? — пробормотал он, чувствуя, как сознание медленно возвращается.
— Ну я, конечно, ты что, сына родного не узнал? — расхохотался посетитель, громыхая непомерными свертками и пакетами, которые принялся выкладывать на тумбочку.
— Ты чего это удумал? — укоризненно проворчал Афанасий Сергеевич. — Всех переполошил.
— Как напугал? — старик все еще силился осознать происходящее. — Я же тебе не звонил, все больше со Светой, соседкой… А ты откуда вообще узнал, что я здесь?
— Ну, позвонили, говорят, лежит, мол, у нас ваш папа, так я сорвался и бегом… — сын докладывал как-то излишне суетливо.
Отец смотрел на него и не мог уловить суть. За словами сочувствия и заботы словно таилось какое-то неестественное напряжение.
— А-а-а, Боря, ты уже здесь, — раздалось в дверях, и в палату, словно вихрь, ворвались сразу двое — дочь и внучка Алиса.
— Дед, ты чего разлегся-то? — девушка подлетела к кровати, словно ураган. — Я с девчонками в кино собралась, а мать меня не пускает, к деду, говорит, надо ехать.
В голосе звучало и сочувствие, и явное раздражение.
— Да я не звал никого, — Афанасий Сергеевич пожал плечами. — Не стоило сеанс-то пропускать.
— Да что ты такое говоришь, папа?! — Полина всплеснула руками и бросила на дочь испепеляющий взгляд. — Как мы могли не приехать?!
Сестра бросила на брата второй взгляд, полный колкой неприязни, на что тот ответил взглядом едва ли более теплым — зеркальным отражением ее недовольства.
— Да я вообще не понимаю этой паники, — недоумевал отец, пожимая плечами. — Больница — дело житейское! Отлежусь немного и вернусь домой, успеете еще навеститься…
В этот момент дверь распахнулась, и в палату протиснулась дородная пожилая женщина, волоча за собой неподъемную сумку на колесиках.
— Здравствуй, Афанасий, вот и я, — пробасила она, тяжело опускаясь на хлипкий больничный стул, который жалобно скрипнул под её весом.
С появлением этой внушительной фигуры в и без того тесной палате стало дышать еще труднее.
— Тамара? Это ты? – растерянно пролепетал больной, силившийся понять, что происходит.
— А кто же еще? Я собственной персоной, — отдувалась гостья. — В ваших Москвах народу — тьма тьмущая! Проходу нет! Еле пробилась!
— Но как ты узнала, что я здесь? И зачем, скажи на милость, в такую даль тащилась? — Афанасий Сергеевич пребывал в полном замешательстве.
— Да как это откуда? Светка, твоя соседка, моей сватье двоюродной племянницей приходится, запамятовал, что ли? Звонит она часто своим, ну, а от них уже и я узнала.
Женщина сорвала с головы цветастый платок, которым тут же вытерла разгоряченное, пылающее лицо. Густое зарево смущения или, скорее, нескрываемого волнения играло на ее щеках.
Остальные посетители, словно серые тени, хмуро выстроились вдоль окна, храня угрюмое молчание. Ни искры радости, лишь невысказанное раздражение сквозило в их позах при виде нежданной родственницы.
— Так что, Афанасий, выходит, отжил свое? — как-то странно, сдавленно спросила Тамара. В голосе ее слышалось не то вопрошание, не то констатация факта.
— Ты это о чем? — невольно вздрогнул брат, словно от ледяного прикосновения.
— Ну как же, меня уверили, что ты совсем плох. Потому-то я и собрала вещей на пару неделек, да платок черный прихватила… На всякий случай.
— Зачем черный платок-то? — со все большим изумлением таращился на сестру Афанасий.
— А как же? На проводы в черном ходить положено. Или в столичных городах обычаи другие? — бесхитростно, даже простодушно пояснила гостья.
Афанасий Сергеевич потерял дар речи, а посетительница тем временем продолжала, словно читала выученный наизусть текст:
— После всего квартиру проверю, все закрою, чтобы чего не вынесли. А потом уже через полгода приеду вступать… в права, — поведала о своих заранее составленных планах женщина, не замечая растущего ужаса в глазах брата.
— Позвольте полюбопытствовать, — прозвучал голос Бориса, в котором сквозило едкое любопытство. — С чего это вы, Тамара Сергеевна, так уверены в своём праве на наследство?
— Вот именно! — поддержала Полина, уперев руки в бока. — У меня дочь, между прочим, институт на носу заканчивает, ей кровь из носу своё жильё нужно!
— Плевать я хотела на ваши институты, — отрезала тётка, глядя на Полину свысока. — Афоня – мой брат, всё имущество по праву мое. Мне оно не лишнее будет, дом в запустении, коровник того и гляди развалится. У нас тут, чай, не столичные хоромы, морозы зимой такие, что вороны на лету ко льду примерзают…
— Погодите, погодите, — Афанасий Сергеевич поднял руку, пытаясь унять нарастающий шум. — О чём, собственно, весь этот балаган?
До его сознания всё ещё не доходил смысл происходящего.
— Как же, папа, — с укоризной проговорила дочь. — Нам медсестра из поликлиники позвонила, сказала, мол, батюшка, плохи твои дела, если хотите успеть проститься, бегите со всех ног.
— Да еще и про соседку запела, мол, окрутила она тебя, отец, вниманием, словно дочь родную, — подлил масла в огонь сын. — Я сразу смекнул: неспроста у нее прыть такая, не за красивые же глаза она вокруг тебя увивается.
— Эх ты, дед, душа нараспашку, обведут вокруг пальца, глазом моргнуть не успеешь, — подхватила Алиса. — Не могли же мы тебя в беде оставить, зная твою доверчивость!
— А-а-а… Так вы не отцовским теплом согреться приехали, а наследство сторожить? — Афанасий Петрович наконец-то озвучил терзавшую его догадку. — Когда я в вас нуждался, вечно заняты были, а тут, как коршуны, слетелись, и плевать, что посреди рабочей недели.
Взгляд Афанасия Петровича, тяжелый и колючий, обжигал его родню.
— Так я вам вот что скажу, — голос его гулко разнесся по комнате, словно эхо из склепа. — Зря старались, в такую даль тащились, я жив курилка! И пока копыта не отброшу, из квартиры этой – ни ногой! А насчет завещания… тут еще бабка надвое сказала! Может, и правда Светке хоромы отписать… — протянул он задумчиво, и в комнате повисла тишина, натянутая, как струна.
После лечения Афанасий Сергеевич триумфально вернулся в свою необъятную квартиру. Воспоминания о завещании, словно неугомонные мухи, жужжали в головах родственников, заставляя их исправно совершать паломничества к пенсионеру и ежедневно трезвонить.
Но, наученный горьким опытом и вдохновленный мудрым советом медсестры Нины, Афанасий Сергеевич умело дирижировал этим оркестром внимания, наслаждаясь каждой фальшивой нотой и не спеша объявлять имена будущих наследников. Игра еще не окончена.