I (Пролог)
Обычным пасмурным утром я проснулся, как всегда, рано. Будильник звенел не более одного раза - у меня никогда не было привычки оттягивать момент пробуждения. Всё происходило по отточенной годами схеме, почти механически, будто я был солдатом, исполняющим приказ. Я поднялся с кровати, ступни коснулись холодного пола, и первым делом я пошёл на кухню, чтобы закурить свою первую сигарету за день.
Сигарета всегда была частью пробуждения. Пока табачный дым наполнял лёгкие, мозг словно окончательно просыпался и сразу же начинал привычную бомбардировку - мысли, вопросы, переживания. Они набрасывались, как голодные вороны, и в этот момент я особенно остро чувствовал пустоту, одиночество, бесконечное ощущение, что чего-то важного в моей жизни нет и никогда не хватало. Это ощущение не уходило, оно лишь подкармливалось каждой новой затяжкой.
Я никогда не любил тянуть утро. После сигареты - быстрое умывание холодной водой, почистить зубы, завтрак без изысков и неизменная чашка растворимого кофе. Всё просто, без лишних ритуалов, будто любое отклонение от этой схемы грозило развалить хрупкий порядок дня.
Одежда всегда была подготовлена заранее. Шкаф наполнен вещами словно в гардеробе актёра, который играет одну и ту же роль изо дня в день. Мне оставалось только выбрать, какой именно «костюм» надеть сегодня. И я не придумал ничего нового - выбрал классический чёрный костюм-тройку. Белая рубашка легла под жилет, а бордовый галстук - тот самый, с узором в белые ромбы - был затянут чуть плотнее, чем стоило бы, но это давало странное чувство собранности. В карман жилета я привычно опустил свои карманные часы на цепочке - тяжёлые, с тёплым золотистым блеском крышки, царапиной на боку и тихим, почти убаюкивающим тиканьем.
Когда я уже был почти готов, взгляд случайно зацепился за зеркало в прихожей. Я остановился. Лицо было знакомым до мелочей: чёрные волосы, короткая борода с усами, карие глаза, в которых тень усталости стала почти постоянной. Тёмные круги под глазами не исчезали даже после сна - они словно приросли ко мне, как ещё одна черта характера. Взгляд отражения был прямым, слишком прямым, будто зеркало знало обо мне больше, чем я готов был признать. В этих глазах жила усталость - не от вчерашнего дня и не от конкретных проблем, а накопленная, многолетняя. Там же пряталась тихая печаль: от сомнений, от вечных внутренних конфликтов, от глухого чувства, что живу как-то не так. Будто всё время немного мимо.
Я привычно улыбнулся - та самая улыбка, которой я пользовался на работе, с коллегами, в разговорах. Улыбка маска, без искры, просто чтобы выглядеть «как положено». Она не изменила отражение, только сделала глаза ещё более уставшими.
Я обул чёрные кожаные туфли и взял с собой свой зонт-трость. Его я носил чаще, чем требовала погода. Казалось, я был уверен: даже в самый ясный день всё равно может начаться дождь, и лучше быть готовым. А может, мне просто нравилось ощущение этого зонта в руке - тяжёлого, надёжного, словно маленького щита от хаоса за дверью.
Я открыл дверь и вышел на улицу. Сырой воздух, серые облака, и город, ещё не до конца проснувшийся, встретил меня привычной тишиной.
По пути к остановке я, как обычно, ушёл в свои мысли. Они липли ко мне, как назойливые мухи, - стрекотали, жалили и не давали ни секунды покоя. «Как же всё это надоело… эта работа, эти бесконечные отчёты, пустые разговоры, чужие лица. Но куда я пойду? Никто нигде не ждёт. А тут хоть стабильно… хоть какая-то видимость жизни».
Шаги отдавались гулким эхом в утренней пустоте улицы. Ветер трепал края плаща, цеплялся за рукава. Я привычно поджал губы, думая о предстоящем трамвае: «Опять ждать. Стоять, мёрзнуть, смотреть на часы, а потом ещё час трястись в вагоне, слушая, как скрипят старые сиденья и как от кто-то рядом несёт перегаром…»
Внутри нарастало то самое ощущение - вязкой бессмысленности, из которой вроде бы и выхода нет. Всё одно и то же, день за днём.
Я почти автоматически ступил на пешеходный переход. В голове продолжала вертеться та же заезженная пластинка: «Надо что-то менять… Но что? Где взять силы? Да и есть ли в этом вообще смысл?»
И вдруг воздух разрезал резкий, неестественный визг тормозов. Он был таким громким, таким чужим этому сонному утру, что сердце успело рухнуть вниз. Я обернулся. В глаза ударила вспышка - слишком яркая, слишком близкая.
Удар.
Мгновенная тьма...
Я очнулся на жёсткой больничной койке. Спина сразу почувствовала холод и твердость матраса, будто он был набит не ватой, а плитами льда. Свет потолочных ламп бил прямо в глаза, белый, безжалостный, и отражался от стерильных стен, превращая их в зеркало, которое слепило.
Поначалу в голове стоял гул - монотонный, будто трамвай тряс меня, и только постепенно шум начал стихать. Я медленно поднялся, с трудом сел на край койки, чувствуя, что что-то не так - слишком легко, слишком свободно.
Перед глазами открылась сцена, от которой дыхание перехватило: врач разговаривал с моими родителями. Мама держала в руках смятый платок и без конца вытирала глаза, словно этим могла стереть саму ситуацию. Отец - с виду спокойный, собранный, но я заметил, что его волосы стали заметно белее, чем на последней нашей встрече. Младшая сестра пряталась за его спиной, едва выглядывая, будто сама боялась увидеть то, что происходило в палате.
- Эй… - голос сорвался, но они не отреагировали. Я нахмурился, набрал воздуха. - Я здесь!
Тишина. Никто даже не пошевелился.
Я поднялся на ноги - и только тут понял: мои руки, ноги… целые. Ни ссадины, ни синяка, ни боли. Всё в полном порядке. Но ведь последнее, что я помнил, - это визг тормозов и серебристая машина, несущаяся прямо на меня. Я должен был… Я не мог просто так выйти невредимым.
Я шагнул ближе. Родители, сестра и врач стояли совсем рядом, но словно за стеклом. Я снова заговорил, громче, почти с отчаянием:
- Я здесь! Посмотрите на меня!
Ноль реакции.
Врач говорил всё тем же ровным голосом, отчётливо размахивая рукой:
- Мы делаем всё возможное. Теперь многое зависит только от него. Он должен бороться.
Мать всхлипнула и крепче прижала платок к лицу. Отец спросил глухо, будто сквозь стиснутые зубы:
- И что дальше?
- Пока он в коме, - врач тяжело выдохнул, - остаётся лишь наблюдать за состоянием.
Он указал рукой на койку за моей спиной. Я машинально обернулся. И сердце провалилось вниз.
На белоснежных простынях лежал я сам, бледный, почти прозрачный. Аппараты мерно пищали, отсчитывая секунды моего отсутствия.
Я снова посмотрел на врача - и в этот момент его рука, продолжая жест в сторону койки, прошла сквозь моё плечо, словно меня и правда не существовало.
Я замер. Мир вокруг словно рухнул в одно мгновение. На койке - я сам. Израненный, с лицом белее простыни, губами, тронутыми синевой, и телом, проткнутым проводами и трубками. Каждый аппарат издавал свои звуки: ровное «пип», медленный «шшш», ритмичное капанье раствора. Весь этот хор звучал так, будто меня пытались удержать за ниточку, чтобы я окончательно не исчез.
В груди поднялась волна - шок, страх, паника. Холод пробежал по коже, дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я стоял и не мог поверить, что смотрю на самого себя. Всё внутри сопротивлялось: «Нет! Это не я! Это сон, бред, игра воображения!» Но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал - это я. Моё тело. Живое, но без меня.
Сознание было здесь, беспомощное и лёгкое, словно тень. Я не мог коснуться родителей, не мог закричать так, чтобы они услышали. Всё, что оставалось - наблюдать. И в этом наблюдении было невыносимое бессилие, от которого хотелось завыть.
И тут - воздух вокруг дрогнул. В углах комнаты вспыхнули мелкие искры, будто кто-то чиркнул зажигалкой в темноте. Секунда - и мои татуировки на руках засветились, будто впитали чужую энергию. По коже пробежали волны тепла и холода, линии чернил словно ожили, шевелились и переливались светом.
Я обернулся - и за дверным проёмом, где ещё секунду назад стояли родители и врач, возникло нечто. Воронка. Искрящаяся, живая, изломанная, будто воздух сам порвался и закрутился в себя. Она шумела и трещала, манила и пугала одновременно.
Сначала я сделал шаг назад, пытаясь сопротивляться. Но сила, исходящая от неё, была безжалостной и неизбежной. Она медленно, но уверенно втягивала меня внутрь, как море тянет утопающего.
Я открыл рот - безмолвный крик вырвался, но даже собственного голоса я не услышал. В следующую секунду воронка проглотила меня целиком.
Полёт. Если это можно было назвать полётом. Я не знал, падаю ли вниз, лечу ли вперёд, вращаюсь ли вокруг своей оси. Пространство было похоже на калейдоскоп - узоры света, вспышки цвета, линии, что то сливались, то разрывались. Всё двигалось и менялось, бесконечно и в то же время мгновенно.
Моё тело растягивало, сжимало, закручивало. Казалось, что прошло несколько часов. И одновременно - лишь миг.
Вспышка. Я вылетел из воронки, будто она выплюнула меня, и мир снова собрался вокруг.
II (Город терпения)
Я открыл глаза и обнаружил себя в городе, где само понятие скорости, похоже, было признано экстремизмом и изгнано на обочину цивилизации. Воздух был густым и подозрительно липким - как будто кто-то однажды вылил сюда трёхсотлитровую бочку с мёдом и сказал: «Ну, пусть так и будет». При каждом вдохе он слегка сопротивлялся, как собеседник, который наотрез отказывается обсуждать очевидное.
Тучи висели низко, шушукаясь друг с другом о своих облачных делах. Иногда они лениво перекручивались, словно кто-то сматывал их обратно на катушку, и выглядели при этом так, будто сами устали от своей туманной работы. Солнце, судя по всему, ушло в отпуск - вероятно, на юг, к другим, более решительным городам. А здесь остались только оттенки серого, пахнущие смесью старой краски, вечной пыли и лёгкого намёка на бюрократию.
Машины ползли по дорогам так медленно, что у меня возникло подозрение: они ведут не водителей, а самих себя - в некий клуб поддержки для автомобилей, где обсуждают кризис смысла движения. Один автомобиль, кажется, целую минуту раздумывал, стоит ли ему повернуть направо. Водитель при этом пил кофе, читал газету и делал вид, что так и было задумано. Скрежет шин появлялся столь редко, что воспринимался как событие культурного масштаба - вроде короткого бесплатного концерта.
Пешеходы передвигались с величественным спокойствием, делая шаги в темпе, который можно было измерить сантиметрами в минуту. Каждый шаг сопровождался лёгкой вибрацией тротуара - как будто сам город проверял, не слишком ли человек торопится. Попытка ускориться приводила к странному эффекту: ноги вязли в воздухе, и шаг растягивался, словно его растягивали резиновые жевательные конфеты. Люди, похоже, не видели в этом ничего необычного. Они лишь мягко улыбались, кивая так, словно я наконец-то понял местные правила. Я же в ответ чувствовал смесь раздражения, недоумения и лёгкой паники: «Это что, розыгрыш?»
Очереди здесь были отдельным видом фауны. Они извивались, тянулись, иногда неожиданно меняли траекторию, как гигантские черви, управляемые невидимым дирижёром. Люди стояли внутри этих существ, словно пассажиры - и никто не возмущался. Лица их были усталыми, но при этом с каким-то философским изумлением: «Оказывается, мы тут стоим… уже очень давно».
Рядом выделялся мужчина в длинном, бесконечно развевающемся плаще. Он раз в час открывал зонт - строго по расписанию - и делал это с таким торжественным видом, словно это было частью важного вселенского ритуала. «Для профилактики ожидания», - бросал он прохожим с загадочной улыбкой, будто объяснил всё.
На скамейке неподалёку сидела старушка и кормила белых голубей, которых называла «молчаливыми секретарями». Голуби время от времени останавливались, наклоняли головы и устало кивали, как старательные клерки, сдающие отчёт по плану. Сложно было понять, кто кому больше нужен - она им, или они ей.
Мой взгляд метался по этому странному, растянутому городу, где сама реальность казалась слегка ленивой и даже немного подшучивающей. На углу висел рекламный щит, на котором мелькали товары, которых точно никогда не существовало: «Самозавязывающиеся галстуки для рыб», «Часы, показывающие только будущее», «Кофеварка, которая варит кофе из ваших воспоминаний». Чуть дальше висела вывеска кафе, меню там менялось каждую минуту - от «Суп из тишины» до «Котлета из ничто», но заведение оставалось закрытым. Мужчины в одинаковых деловых костюмах прохаживались по улице задом наперёд, иногда делая театральные паузы, как будто репетировали сцены для чужого сна.
Я сделал первый шаг - и мгновенно почувствовал, что воздух превратился в нечто вроде липкой, чуть съедобной субстанции, похожей на тянучку или плохо сваренный кисель. Он цеплялся за ноги, медленно отпускал, и казалось, проверял меня на прочность. В груди вспыхнуло раздражение: привычная вспыльчивость требовала крика - «Да что за чертовщина?! Почему всё движется так медленно?!» Но город, похоже, был слишком занят собственным театром абсурда, чтобы услышать мои жалобы.
Я попробовал заговорить с прохожими. Они двигались с той самой медлительностью, будто их шаги измерялись не временем, а геологическими эпохами. Слова мои растворялись в вязком воздухе, расплывались, превращались в невнятное бормотание, которое никто не замечал. Я было рассердился ещё сильнее, но заметил: прохожие улыбались, переглядывались между собой, словно я просто был частью их странного ритуала.
В витрине ближайшего магазина я увидел своё отражение - и на миг мне показалось, что оно решило надо мной подшутить. Лицо знакомое, но глаза казались слишком большими, а зрачки расширились так, будто зеркало специально подрисовало мне выражение человека, которого всерьёз застали врасплох. Плечи сами собой сжались, тело пыталось рвануть вперёд, но окружающий мир, похоже, включил режим «медленное воспроизведение».
Я собрался и попытался ускориться. Где-то впереди я заметил вывеску: «Бюро справочной информации». Хоть кто-то же там обязан дать ответ! Я шагнул быстрее, но тут же наткнулся на невидимую стену. Она была мягкой, как густое тесто, но неумолимой: каждый мой рывок назад отбрасывался, как попытка выйти из липкой паутины. Я ощутил, что это сама очередь - живое, медлительное существо - решила наказать меня за дерзость.
И в этот момент прямо передо мной, словно из воздуха, возникли двое. «Смотрители Очереди». Их мундиры синего цвета блестели под тусклым светом, на лацканах переливались эмблемы песочных часов - серебристые, бесстрастные. Лица были спокойны, до абсурда спокойны, будто они знали обо мне больше, чем я сам.
Один из них слегка наклонился и произнёс ровным, машинно-бюрократическим голосом:
- Нарушение порядка ожидания. Вы должны подчиниться.
Я открыл рот. Внутри всё кипело: «Но это бессмысленно! Я просто хочу пройти!» - хотел закричать я. Но слова застряли где-то между тремя минутами ожидания и четырьмя шагами, которых мне не дали сделать. Они растворились, словно не имели права на существование в этом вязком воздухе.
Смотрители переглянулись, кивнули так, будто галочка уже стояла в их внутреннем отчёте, и мягко, но непреклонно подхватили меня под локти. Я почти не сопротивлялся - их хватка была как сама система: ненавязчивая, но неизбежная. И вскоре я уже шёл, вернее, плыл рядом с ними к зданию с огромной надписью: «Участок ожидания».
Само здание выглядело слишком живым для того, чтобы быть зданием: коридоры тянулись бесконечно, как будто кто-то поставил их на повтор, стены тихо поскрипывали, словно жаловались на свою судьбу, а пол под ногами едва заметно подрагивал - будто проверял, сколько шагов я выдержу, прежде чем начну ругаться. Звуки здесь вели себя по-своему: шелест бумаги превращался в тягучее скрежетание, шаги растягивались в эхо, которое догоняло меня спустя минуты, а тихие разговоры, казалось, обрастали дополнительными шумами - словно к ним подключили ненужный саундтрек.
За столом меня встретила женщина в том же синем мундире, что и Смотрители, только с каким-то лениво-ироничным выражением лица. На лацкане её мундира поблёскивала эмблема песочных часов, и казалось, что песок внутри действительно пересыпается.
Она протянула мне стопку гигантских листов бумаги - каждый размером примерно с дверь. Когда я принял их в руки, бумага тяжело осела и с громким «шлепком упала мне на колени, едва не выбив воздух.
- Э-э… простите, - сказал я, заглядывая ей в глаза и пытаясь уловить хоть тень сочувствия. - Можно хотя бы узнать, где я и что здесь вообще происходит?
- Сначала форма, - ответила она с безмятежной уверенностью. Голос её звучал так, словно каждое слово репетировалось десятилетиями. - Без неё нельзя узнать ничего.
- Но… как заполнять? Что писать? - я в отчаянии потряс в руках лист, который явно был больше меня самого.
- Любое слово сойдёт, - пожала она плечами. - Главное - заполнить.
- То есть… - я сглотнул. - Сначала бумага, потом ответы на вопросы? А кто-то потом скажет, куда идти?
- Возможно, - кивнула она, слегка склонив голову. - Но только после заполнения.
- И никто не может объяснить, что именно писать?
- Никто, - произнесла она так сухо, что казалось, воздух вокруг стал ещё суше. - Пишите что хотите.
Я осторожно развернул верхний лист, и он внезапно вытянулся в длинный рулон, покатился к моим ногам и даже попытался обвиться вокруг ботинок.
- Подождите… это что, шутка? - сказал я, сжимая лист, будто пытался поймать ускользающего угря.
- Совсем нет, - ответила она и позволила себе странную, слегка ехидную улыбку. - Листы просто любят падать на новичков.
Я поднял голову и осмотрел зал. Люди вокруг сидели за такими же гигантскими листами, кто-то сосредоточенно заполнял формы, а один мужчина разговаривал с соседом, который при ближайшем рассмотрении оказался… пустым стулом.
- А где… ну, собственно, окно справочной? - рискнул спросить я.
- Пройдите через три очереди, - ответила женщина так, словно речь шла о трёх автобусных остановках. - Если дойдёте, будет окно.
- Три очереди? - я нервно рассмеялся, чувствуя, как в голове начинает звенеть абсурдность происходящего. - Вы серьёзно?
- Совершенно серьёзно, - подтвердила она. - И не забывайте, что первая очередь живёт отдельно от второй.
Я сел на стул, стараясь не выронить бумагу, и почувствовал, как всё тело напряглось. Плечи сжались, кулаки стиснулись, внутри бушевала смесь злости, недоумения и какой-то странной, почти комической паники. Даже попытка заполнить первый лист казалась подвигом, а каждая клетка бумаги смотрела на меня так, будто в ней сидел строгий экзаменатор с часами вместо глаз.
Внутри все сидели за одинаковыми длинными столами, и каждый был занят чем-то странно важным. Люди сосредоточенно заполняли гигантские формы, время от времени наклоняясь слишком низко, будто пытались заглянуть внутрь бумаги. Некоторые тихо обсуждали новости, которых, по их же словам, «никогда не существовало и, возможно, никогда не будет». Иногда они вдруг смеялись без причины, так неловко и неуместно, что казалось, будто их кто-то поставил на паузу и включил режим «легкая комедия». Один мужчина раз за разом пересчитывал плитку на полу. Каждый раз начинал с другого угла, каждый раз останавливался на числе «снова двести сорок семь» и радостно восклицал это так, словно только что изобрёл вечный двигатель.
Я сначала пытался ускорить процесс. Ерзал на стуле, теребил гигантский карандаш, который был настолько тяжёлым, что им можно было, кажется, открывать консервные банки. Пытался перепрыгнуть через строки форм - писал сразу в середине, перескакивал на последнюю страницу, заглядывал вперёд, будто это хоть как-то ускорит конец. Я наклонялся, прислушивался к цифрам на табличках, ловил их ритм, шептал соседям:
- Вы что, не видите? Всё движется слишком медленно! Это ненормально!
Но никто не отвечал. Они только чуть улыбались, как будто слышали меня сквозь толщу воды. Бумаги тем временем оживали: линии смещались, буквы растягивались, цифры перепрыгивали с места на место. Листы мягко выскальзывали из-под руки, а ноги прилипали к полу, словно он проверял моё терпение.
Через пару минут, которые тянулись как часы, я устал бороться с этим театром нелепости. Внутри всё ещё кипела злость, но вдруг стало ясно: спорить с этим миром - всё равно что пытаться ругаться с лифтом. Он просто будет ехать со своей скоростью, и никакие уговоры не помогут.
Я глубоко вдохнул, разжал кулаки и начал аккуратно заполнять формы. Строчка за строчкой, медленно, с лёгкой комической паникой и отчаянной сосредоточенностью одновременно. Словно экзамен, где вопросы непонятные, а правильных ответов всё равно нет.
Когда бумаги наконец приняли, я вышел в очередь. Встал, опёрся на стену и просто стал наблюдать.
И тут заметил: люди, которые не сопротивлялись, двигались быстрее. Те, кто спокойно стоял, тихо разговаривал с соседом или даже улыбался - их очередь текла мягче, словно сама система подталкивала их вперёд. Они не пытались обмануть порядок, и очередь будто благодарила их за это.
Я испытал странное ощущение: зависть, перемешанную с удивлением. Попробовал сам. Сделал вдох, отпустил желание ускориться. Послушал, о чём шепчутся соседи: один рассказывал, как его форма решила внезапно петь, другой хвастался, что его сосед по очереди «иногда подмигивает». Я тихо усмехнулся, заметил, как на табличках цифры складываются в забавные комбинации, и позволил себе улыбнуться в ответ.
И что-то изменилось. Тело расслабилось, плечи опустились, дыхание стало ровным, взгляд спокойным. Очередь, словно удовлетворённая моим смирением, двинулась вперёд сама.
А потом настал момент «освобождения». Меня словно выдернули из процесса, с привычным протестом и горячей вспышкой внутри. Всё тело сопротивлялось, ум твердил: «Я же делал правильно! Почему снова?» Но меня мягко, почти церемонно отвели в конец очереди.
Туда, к самому окну справочной. К тому самому месту, откуда меня когда-то, кажется целую вечность назад, забрали Смотрители Очереди. Я встал, машинально, без лишних движений. Очередь шумела впереди, но теперь я не рвался, не пытался обогнать. Я просто стоял, дышал и наблюдал, как этот абсурдный мир продолжает крутиться своим вязким ритмом.
Очередь продолжала медленно течь, но теперь я уже не дергался, не пытался прорваться вперёд, не боролся с течением абсурдного мира. Всё казалось одновременно карикатурным и живым, словно сам город наблюдал за моими мыслями и слегка подмигивал. Именно эта странность позволила мне впервые замедлиться и начать замечать детали, которые раньше проходили мимо, словно растворяясь в потоке привычного хаоса.
Я медленно, шаг за шагом, продвигался вперёд по извивающейся очереди на улице. Каждый шаг был почти ритуалом: с легкой тревогой в груди и странным интересом в глазах. И стоит мне было чуть расслабиться, как вокруг открывался целый театр абсурда и мелких чудес. Старик аккуратно поправлял шляпу соседу, а тот в ответ кивал, словно между ними происходил тайный кодекс вежливости. Мальчик ловил падающие листья и с восторгом отпускал их, наблюдая, как они снова поднимаются в воздух, будто нарушая законы гравитации. Женщины обсуждали рецепты, их руки перелистывали невидимые страницы, тихо переговаривались, а кто-то напевал себе под нос, добавляя к общей картине ощущение лёгкой комедии. Даже воздух казался слегка тягучим и шутливо сопротивляющимся моим шагам, но не обременяющим, а создающим особый ритм.
Я попробовал сделать то же самое: отпустил привычное стремление торопиться, сосредоточился на простых вещах - тихие разговоры соседей, лёгкие улыбки, мерцающий свет на металлических табличках, форма облаков, которые будто менялись каждый раз, когда я моргал, ритм шагов под ногами, мягкое покачивание тротуара. Всё это вместе создавало странную гармонию, которую я раньше не замечал.
И вот, наконец, очередь привела меня к окну справочной. Я остановился на несколько секунд, не в силах сразу поверить, что путь завершён. Всё вокруг продолжало извиваться, двигаться с нелепой, почти живой медлительностью: люди тихо шептались, улыбались друг другу, металлические таблички на солнце блестели так, будто тоже наблюдали за мной и слегка подшучивали. Я глубоко вдохнул, ощутил лёгкость в плечах и впервые за долгое время понял: не спешить, не пытаться всё контролировать - это тоже действие. И, может быть, самое важное.
За стойкой сидела та самая женщина в синем мундире. Её лицо обычно было строгое, но на этот раз на нём появилась лёгкая, почти озорная улыбка, словно она давно ждала именно меня. Она спокойно смотрела на меня, без спешки, с той же непроницаемой важностью, что и все остальные жители этого странного мира, где время текло с собственной, нелепой логикой.
- Добро пожаловать, - сказала она ровно, спокойно, будто это было самое обычное дело на свете, и ничто вокруг не могло изменить привычный ход событий.
Я посмотрел на неё и внезапно ощутил странное тепло: все эти часы ожидания, все абсурдные повороты очередей, странные формы и гигантские листы бумаги - не наказание, а урок. Урок терпения. Урок умения наблюдать, отпускать контроль, видеть детали, которые раньше оставались незамеченными. Я понял, что спешка лишь мешает воспринимать мир, а внимание к мелочам открывает его глубже. Я слегка улыбнулся, неловко, но с ощущением лёгкости, как будто впервые позволил себе быть просто здесь и сейчас.
- …Вопросов у меня больше нет, - сказал я тихо, чуть смущённо, с небольшой улыбкой. - Кажется, я понял.
Женщина кивнула и слегка наклонилась вперёд, как будто наблюдая за моим осознанием было для неё забавным зрелищем:
- Тогда не задерживайте очередь, - проговорила она ровно, спокойно, указывая на соседнюю дверь. - Пожалуйста, проходите.
Я сделал шаг к двери, и тут внезапно услышал знакомый треск, лёгкий шипящий звук искрящейся энергии - ту самую воронку, из-за которой я попал сюда. Свет вспыхнул, воздух закружился, закрутив меня в вихрь странного сияния, и я снова оказался внутри воронки, подхваченный потоком нового мира, где всё было одновременно нелепо, красиво и непостижимо.