Читать эту книгу — это словно сидеть на одном из собраний в знаменитой Башне Иванова на Таврической 35. Полутьма, накурено, кто-то читает стихи, кто-то спорит, составляются гороскопы, Ахматова изображает змею, Мережковский сочиняет открытое письмо по поводу пропавшей во время обыска шапки, а посреди всего этого хаоса царит прекрасная Зиновьева-Аннибал в красном хитоне. И не понятно, сколько времени там, снаружи, ведь внутри пьяно, весело и очень мистически.
Ранним утром Анна Ахматова возвращается в Царское Село, вспоминает прошедшую ночь и пишет стихи:
Все мы бражники здесь, блудницы.
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам…
При этом Максим Жегалин рассказывает все чуть рубленным, немного отстраненным тоном: этот пишет то, эта пошла туда, а Михаил Кузмин опять беден и влюблен... Но именно этот тон и дает ощущение погружения, чувство, что все происходит не когда-то там, больше ста лет назад, но прямо сейчас. А поэты, художники, мистики и философы кажутся живыми, яркими, жаждущими славы и любви.
Александр Блок не понимает политики и близится к безумию.
Книга выстроена как хроника лет с 1905 по 1921. Автор отбивает месяцы (сентябрь, октябрь...и вот уже февраль), мелькают имена, разворачиваются драмы. А драм в серебряном веке столько, что живи они в век интернета, заголовки бы не утихали от скандалов. Любовные многоугольники, эксцентричность, споры и ссоры, дуэли, брошенные дети. И бездна творчества, которую это все подпитывало.
Кто такой Ходасевич?
21-летний сплетник, поэт и критик — злой, желчный, скептически настроенный и всезнающий. Он некрасив, но женат едва ли не на первой московской красавице по имени Марина. Марина экстравагантна до того, что носит на шее живого ужа вместо ожерелья. Этот май они проводят на природе и думают о расставании: Марина влюблена в другого.
В общем-то, больше всего из серебряного века меня интересовал Николай Гумилев, из-за него книгу в руки и брала. Но «Бражники и блудницы» увлекли меня так, что я читала все свободное время, хихикала, зачитывала отрывки мужу, чертила в голове любовные треугольники. У Жегалина получился очень яркий рассказ о целом поэтическом веке, который не происходил в пустоте, но на фоне не менее важных событий. И тем печальнее для меня думать о финале этого века, в котором надгробий оказалось слишком много (но ни одного для Гумилева).
Мережковский горячится и берет шире: «Обыск по нынешним временам — сущие пустяки. Рассказывают, будто бы от шрапнели деревья на московских бульварах обрызганы были мозгом человеческим, а в полицейских участках резали осколками стекла носы и уши. Пусть это бред — страшно и то, что так могут бредить. Да и где граница между русскою действительностью и русским бредом? Вчерашний бред — сегодняшняя действительность, завтрашняя обыденность».
Может показаться, что имен в книге слишком много и к ней нужна особая подготовка, но, по большому счету, даже школьных уроков литературы может быть достаточно. Не обязательно знать всех, в конце концов, многих можно погуглить по пути. Я благодаря этой книге как раз обратила внимание на тех поэтов, о которых со школы и не думала, так как поэзия тогда казалась мне чужой и непонятной. А вот теперь, когда я прочитала про все любовные страдания Кузмина, во мне откликаются его строчки
«В проходной сидеть на диване,
Близко, рядом, плечо с плечом,
Не думая об обмане,
Не жалея ни о чем. »
А тот же Гумилев из краткой сводки из учебника превратился в рискующего мечтателя, со сложной судьбой, который, может быть, все-таки нашел свою «Золотую дверь».
Иногда мне казалось, что имен уж слишком много, что они на меня давят, скапливаются в голове и бесконечно галдят. Тогда я откладывала книгу, отвлекалась на другое, но время от времени все равно возвращалась мыслями то к красному хитону, то к тому, как притягательны оказались друг для друга эти творческие люди — они летели друг к другу, как мотыльки летят на фонарь. И некоторых это все-таки опалило.
И тогда я к книге возвращалась.
Проходите, располагайтесь, Книжный Енот вам всегда будет рада и расскажет о самых захватывающих и интересных книгах.