«…Оставить апелляционное определение без изменения, кассационную жалобу Соловьёвой Марины Викторовны — без удовлетворения».
Слова судьи, донесшиеся по видеосвязи из Самары, прозвучали глухо, буднично и окончательно. Словно где-то там, за сотни километров, человек в мантии просто зачитал прогноз погоды, а не вынес приговор. Марина сидела на жёсткой скамье в коридоре областного суда, глядя в одну точку на пыльном линолеуме. Каждое слово — как удар молотка, вгоняющего последний, ржавый гвоздь в крышку гроба её надежд. Не на счастливую жизнь — об этом она давно забыла, — а хотя бы на подобие справедливости.
Вот и всё. Финита ля комедия. Система — сухая, бездушная машина — официально встала на сторону человека, который сначала выгнал её с двумя детьми из их общего дома, а теперь, с её же помощью, заставил за это заплатить. Абсурд, доведённый до статуса закона.
***
А ведь это была и её квартира. Та самая, в которую в далёком и, казалось, уже нереальном 2014 году они с Олегом вкладывали все свои мечты. Марина тогда, не раздумывая ни секунды, вбухала в неё свой материнский капитал — все, что у неё было от государства на двоих сыновей. Олег клялся, что это их крепость, их гнездо, их навсегда.
«Навсегда» закончилось в августе 2018-го. Резко, грязно, без объяснений. Просто в один прекрасный день Олег, вернувшись с работы, заявил, что больше не хочет её видеть. И «попросил на выход с вещами». Детей, правда, разрешил забрать. Великая милость.
После мучительного, изматывающего развода и такого же раздела суд отрезал ей 21/100 долю в этой самой квартире. Юридическая фикция, издевательство. Ну и что с ней делать, с этой долей? Вселиться туда, где хозяйничал бывший муж, который сменил замки и на порог не пускал, было невозможно. Полиция разводила руками — «гражданско-правовые отношения, идите в суд». А суд раз за разом отказывал во вселении, потому что её доля была слишком мала для выделения отдельной комнаты. Замкнутый круг.
А потом Олег, видимо, почувствовав себя полноправным хозяином жизни, расслабился. И перестал исправно платить по ипотечному кредиту. Жил один в трёхкомнатной квартире, а платежи, видите ли, стали непосильными. Когда из-за его просрочек банк потребовал забрать квартиру и выставить на торги, Марина была в ужасе. Единственное жильё, купленное, между прочим, на деньги её детей, могло уйти с молотка из-за безответственности человека, который и так уже всё у неё отнял.
И тут — вишенка на торте этого семейного краха. Квартиру в последний момент спасла мать Олега, погасив долг. Казалось бы, вздох облегчения. Но нет. Олег, вооружившись распиской от мамы на четыреста тысяч, пошёл в суд. Взыскивать с Марины половину этой суммы. С той, кого он лишил дома. С той, чьи деньги — материнский капитал — так и остались замурованы в стенах этой проклятой квартиры.
***
Заседание в районном суде. Конец января, серое, промозглое утро. В зале душно и пахнет мокрыми пальто. Олег, в аккуратном костюмчике, уверенно вещает с места истца.
— Ваша честь, долг по кредиту был общим. Я его закрыл, заняв деньги у матери. Я ей, кстати, уже всё вернул. Ответчица своей долей владеет, но в расходах не участвует. Это неосновательное обогащение!
Просто и гениально. Как в учебнике для первого курса юрфака. Адвокат Марины, немолодая, уставшая женщина по фамилии Петрова, поднимается.
— Позвольте, Уважаемый суд! Давайте разберёмся, кто довёл ситуацию до угрозы торгов? Истец! Он единолично проживал в квартире, купленной в том числе на материнский капитал моей доверительницы. Именно он, и никто другой, создал эти просрочки! А когда банк подал в суд на обращение взыскания, господин Соловьёв в своей апелляции — у нас есть документы — просил обратить взыскание не на всю квартиру, а только на долю бывшей жены! То есть он пытался погасить долг за счёт её имущества! А теперь он выставляет себя спасителем? Это не спасение, это продуманная схема!
Марина слушала это и не могла больше сдерживаться. Она смотрела на спокойное, почти скучающее лицо Олега и чувствовала, как внутри всё закипает.
— Ты… — голос дрожал, но она заставила себя говорить громче. — Ты выгнал меня из моего дома. С нашими детьми! Я не могу пользоваться своей долей, за которую заплатила деньгами детей! Ты сам создал этот долг, а теперь я должна тебе за это платить? Где здесь логика? Где справедливость?!
Олег даже не посмотрел в её сторону. Обратился к судье с кривой ухмылкой.
— Ваша честь, это эмоции. А по факту она мне ещё за машину должна, которую мы делили. И вообще, я за квартиру все эти годы один платил!
Судья, пожилая женщина с лицом, не выражающим ничего, кроме смертельной усталости, постучала ручкой по столу.
— Ближе к делу, пожалуйста. Эмоции к делу не пришьёшь.
Тогда Олег проиграл.
***
15 мая. Апелляционный суд. Для Марины это был день абсолютного, кристально чистого абсурда. Суд первой инстанции отказал бывшему мужу, но он не угомонился, подал апелляционную жалобу. И вот коллегия из трёх судей, три умных, образованных человека, отменили то, первое, решение. Только не в её пользу.
Судья-докладчик монотонно, без всякого выражения, зачитывал:
«…Решение Советского районного суда отменить… принять по делу новое решение… Расписка, представленная истцом, а также показания свидетеля Соловьёвой Г.П. (матери Олега) являются достаточными и допустимыми доказательствами… Истец, исполнивший солидарное обязательство перед банком, вправе требовать половину выплаченной суммы с ответчицы в порядке регресса… Исковые требования Соловьёва Олега Геннадьевича удовлетворить в полном объёме…»
Марина слушала и не верила своим ушам. Суд не увидел ни издевательства, ни откровенной семейной схемы, где сын «занимает» у мамы, чтобы потом взыскать с бывшей жены. Они не учли, что её выгнали, что она физически не может пользоваться своей собственностью. Они увидели только бумажку — расписку, нацарапанную сыном для матери. Формализм победил. Юридическая конструкция, до боли похожая на сговор, была признана легитимной. Это был не просто проигрыш. Это был приговор ей, её здравому смыслу, её вере в то, что закон должен защищать, а не добивать.
— Мы будем бороться дальше, — твёрдо сказала она Петровой, когда они вышли из зала заседаний. В глазах у адвоката читалось сочувствие, смешанное с профессиональной досадой. — Пойдём в кассацию. В Самару. Не могут же они вот так просто растоптать всё. Это же… это же неправильно!
«Могут, Марина. Ещё как могут», — хотелось сказать ей, но Петрова промолчала. Иногда человеку нужно дать пройти весь путь до конца, чтобы иллюзий не осталось совсем. Для неё это было больше, чем проигранные двести тысяч. Это было узаконенное, заверенное печатью унижение.
Она представляла, как в этот самый момент Олег звонит матери. Наверняка уже позвонил. С торжеством в голосе: «Мам, всё. Мы победили. Справедливость есть». Его «справедливость» ощущалась как плевок в лицо. Его победа была построена на её слезах, на деньгах её детей, на её бесправии.
12 августа кассационный суд в Самаре поставил жирную точку. Сухое, безликое определение, зачитанное по видеосвязи, подтвердило правоту Олега. Ирония была злой, почти театральной. Человек, который создал проблему, выгнал жену с детьми и чуть не лишил их жилья по собственной халатности, в итоге вышел из ситуации не только победителем, но и кредитором.
Для Марины война не закончилась. Она лишь перешла в новую, ещё более унизительную стадию. Теперь она была официально должна денег человеку, который сломал ей жизнь. Судебные приставы, списание с зарплаты, запреты… всё это ждало впереди.
Она осталась с бесполезной 21/100 долей в квартире, куда ей был закрыт доступ, и с новым, юридически безупречным долгом. Вопрос «Что делать дальше?» повис в гулком, пустом воздухе судебного коридора, тяжелый и без единого ответа.
Все совпадения с фактами случайны, имена взяты произвольно. Юридическая часть взята отсюда: Определение Шестого кассационного суда общей юрисдикции от 12.08.2025 N 88-13656/2025 (УИД 16RS0049-01-2024-012137-07)