Семён подходил к перекрёстку, чтобы там повернуть и отправиться к себе домой. Ну не обязан же он следить за тем, что там происходит в жизни появившегося неизвестно откуда брата.
Запил он, с кем не бывает. Тем более, что воспитывался парень в детском доме, ещё и не был никогда приличным человеком, насколько было понятно по рассказам Роберта.
За всё время знакомства с новоявленным родственником, Семён не удосужился лично поговорить с Владимиром, чтобы просто проявить хоть какое-то внимание. Он не считал нужным и важным выражать сочувствие или же показывать своё расположение.
- Может ты ревнуешь? – спросила два дня назад Нина, видя, как Семён ворчит по поводу того, что Роберт проводит со своим дядей много времени.
- Кого, сына? – переспросил Семён.
- Может и сына, но мне кажется, что больше своего отца к Володе. Ты и раньше об отце всё распылялся, как он тебе внимание не уделял после смерти матери, как ты страдал от одиночества. А тут ещё один претендент на его внимание объявился, вот и исходишь ты ревностью.
- Как всегда ерунду говоришь, - буркнул Семён и ушёл прочь, разозлившись на то, что жена опять своё мнение высказывает, напрочь оторванное от реальности.
- Даже бурчишь, как отец, я всё больше замечаю в тебе сходство с Захаром Селевановичем, - крикнула вдогонку Нина.
Разве он может ревновать своего отца к этому Володьке? Батя и правда в последнее время с ним много времени проводил, эти двое даже не ругались так, как это часто происходило между Семёном и отцом.
Владимир жадно слушал всё, что рассказывал Захар, часто задавал вопросы, даже совета спрашивал или же помогал в том, что ему было дозволено хозяином дома.
Характер у Захар был тот ещё, он не мог просто так помощь принимать от окружающих, особенно от прибывших к нему неожиданно родственников. Они всё могли сделать не так.
Вот взялся Семён как-то перепиливать длинные бруски, оставшиеся после ремонта крыши, да пилу затупил, а ещё и поставил не в тот угол сарая. Захар устроил сыну взбучку, после которой и вовсе запретил что-то трогать в его владениях с инструментами.
А вот Володьке вход туда был разрешён. Ни разу за всё время Семён не слышал, как кричал бы батя или же просто бурчал по поводу того, что молоток не на том месте обнаружен или же что-то там было передвинуто.
Создавался этакий вид, что Володька сын куда лучше, чем Семён. Долгов никаких Владимир не имел в отличие от Семёна, и выглядеть в глазах отца мог куда лучше своего брата, так как никаких тонкостей его жизни известно не было.
На перекрёстке Семён остановился, вспоминая то, что ему рассказывал Роберт. Часто бывает Володька в том маленьком доме в лесу, где родился и, где когда-то жила его мать.
Может быть дойти до этого места, чтобы посмотреть? Семён медленно набрал воздух в свои лёгкие, с раздражением поворачивая головой из стороны в сторону, представляя, как сын станет спрашивать, всё ли было предпринято в поиске этого дяди Володи.
Если на брата Семёну было плевать, то портить недавно налаженные отношения с сыном ему не хотелось, поэтому он развернулся и отправился в обратную сторону, чтобы дойти до озера, а затем дважды повернуть направо.
Когда Семён подходил к домику, начинало темнеть. Дорогу ещё была видно, но солнце уже катилось вниз, намереваясь в скором времени закатиться за горизонт. Нужно было идти быстрее, чтобы ещё успеть вернуться домой до полуночи, завтра всё же на работу.
Вывернув на последнюю тропу, с которой уже должен был виден дом, Семён не заметил ровным счётом ничего. Птицы где-то перекрикивались, а ветви деревьев перешёптывались благодаря ветру, никакой посторонний шум не подавал вида, чтобы там у дома был ещё кто-то.
- Володька, - крикнул Семён, решив обозначить своё нахождение тут, - здесь ты?
Никто не отозвался, не подал знаков присутствия, поэтому Семён решил отправиться уже назад, но для успокоения собственной совести, он выкрикнул имя брата ещё раз. Дверь дома резко открылась, пронзительно заскрипев при этом.
- Какие люди, - с ухмылкой в голосе произнёс Владимир.
Лица брата Семён не видел, перед ним возник шатающийся силуэт, с хриплым голосом. Владимир расставил ноги, старательно удерживая равновесие.
- И чего надо? Хочешь сказать, что беспокоишься? Или батя послал?
- Не беспокоюсь, бати сегодня дома не было, Роби переживает за тебя, если бы не он, я бы сроду сюда не пошёл.
- А, племяш мой, хороший парень, - Володя махнул рукой, затем, пошатываясь, отправился к скамейке, установленной у стены дома, - жаль, что так с ни случилось.
Семён не понимал, как ему действовать дальше. Ну вот он дошёл до этого места, убедился, что брат пьёт именно тут, что он хотя бы жив и здоров, а что дальше? Должен ли он что-то говорить? Или имеет право с чувством выполненного долга отправляться домой?
- Ну ладно, раз у тебя всё хорошо. домой я пошёл, - сообщил Семён о своём решении, поворачиваясь, чтобы пойти обратно.
- Да, - Владимир плюхнулся на скамейку, его голова, как мячик закачалась вверх и вниз на мгновение, - хорошо всё, а чего может быть плохого у такого, как я? Что может ещё плохое произойти? Уже всё, что можно было, всё произошло.
- Ты о чём? – спросил устало Семён, расценивая такой ответ брата, как запрет на возвращение домой так быстро, как он хотел.
- Давай выпьем, брат? – Владимир поднял голову и посмотрел в сторону Семёна, - куда тебе торопиться? Детей маленьких нет, жена вроде бы на работе сегодня, пацан у тебя взрослый, да и умный он, поймёт, что ты на пять минут задержался. Давай по рюмашке, а?
Голос Владимир звучал так, что Семён не смог ему отказать, решая для себя, что не станет тут задерживаться больше, чем понадобиться времени на распитие одной рюмки горячительного напитка.
- А ты чего решил запить? – спросил Семён, когда Владимир уже вынес из дома бутылку с закуской и рюмками, - случилось чего?
- Не, - Владимир поставил всё на лавку и разлил по половине прозрачной жидкости в рюмки, - алкоголик я просто. Дурак, одним словом, всю свою жизнь просрал, так сказать, а теперь уже поздно за ум браться. Можно продолжить засовывать свою жизнь в одно место, всем на меня плевать.
- Мне сейчас заплакать? – Семён насторожился, не беря в руки рюмку, расценивая всё выше сказанное братом, как некую манипуляцию, призывающую к жалости и повышенному вниманию, - вот почему с тобой батя носится в последнее время, как с писанной торбой, чуть ли не в одно место тебя нацеловывает. А ты ему жалостливые песни поёшь, про ненужность никому?
- Ладно, брат, давай не будем обо мне, а то я тебя раздражаю, за тебя давай выпьем, у тебя всё же семья, сын, жена, отец, мать была, - Владимир поднял рюмку вверх, продолжая держать её навесу, он дополнил свой тост, - всё у тебя по-человечески, по-людски. Хороший ты человек, правильный, семейные ценности превыше всего у тебя.
- Что ты лепишь-то? – недовольно отзывался Семён, - перепил, что ли?
- Слушай, а давай костёр зажжём? Я сегодня днём по тропе ходил, тут за домом имеется. Она заросшая, но у меня такое ощущение, что кто-то по ней ходил, может давно. Там молодняка много, я нарубил дров, - Владимир наконец-то установил рюмку на место, - знаешь, я люблю на небо ночью смотреть. Костёр разожгу и сижу тут, красота неописуемая, спокойно как-то становится, тихо так на душе.
Владимир не дождался, когда Семён ему даст положительный ответ по поводу того, чтобы разжечь костёр. Он соскочил с лавки, тут же направившись к углу дома.
- А знаешь, я из-за тебя сюда пришёл, - сообщил Володя, расставляя наколотые заранее поленья под углом, - а ты в детстве был в летнем лагере?
- Нет, - какой мне лагерь, у нас летом в деревне было просто шикарно, свобода, бегай, сколько влезет, - отозвался Семён, - а я здесь при чём?
Установив поленья в форме треугольника, Владимир тут же метнулся внутрь дома, выйдя оттуда с газетой в руках. После он её скомкал, сунув на самый низ будущего костра и достал спички из кармана.
- А я там научился курить, в летнем лагере. Золотое было время. Воспитатели за нами носились по всей территории, а мы своей собственной жизнью жили. Один раз я там так начудил, что меня раньше отправили домой, в детский дом, чтобы там со мной уже нянькались. Прибыл я, а наших никого нет, они по лагерям разбрелись. Вернулся, так меня на помощь новенькому воспитателю поставили. Не помню даже, как её звали, недолго она протянула, быстро ушла. Пацанёнка новенького приняли в детский дом тем летом. Он сначала в приёмнике был, а после к нам перебрался. Ромкой звали. Щупленький, худенький, я краем уха слышал, что били его там в доме родительском. Вроде бы отчим издевался над ним, это воспиталки шушукались, так говорили. Не то, чтобы я проникся к нему, не сказать, чтобы мне было кого-то жалко, просто заняться было нечем. Стал я с ним возиться. Учил его отвечать по-мужски, драться заставлял, свою философию жизни ему пропагандировал. Через год сбегал я уже с ним.
- Зачем мне всё это?
- Не знаю, - Владимир пожал плечами, поднимая руки над костром, - во, пошло тепло, сейчас разгорится и опять красота начнётся.
- Молодец ты, что занимался воспитанием подрастающего поколения, а я тебе не мамка, чтобы к титьке прикладывать, так что пошёл я домой, ты тут сам, как знаешь, - Семён поднялся и собрался уже уходить.
- Батя так говорит, - ухмыльнулся Владимир, - это его выражение. Я слушал уже раза два, я тебе не мамка, чтобы к титьке прикладывать.
- В детстве он мне так постоянно говорил, - кивнул Семён.
- Вы с ним похожи очень, - добавил Владимир, - я на вас вообще не похож.
- Не думаю, но ты не первый, кто это говорит, а я не нахожу сходства. Батя эгоист редкостный, я нет.
- Может так и лучше? – Владимир продолжал сидеть возле костра, - может и нужно быть эгоистом и думать о себе, а не так, как нас учили в детском доме. Нам же вдалбливали, что мы обязаны помогать старикам, немощным и прочим таким вот людям, а о себе беспокоится в первую очередь не учили. Не говорили: думайте сначала о себе, для себя живите, убеждали, что на благо общества нужно жить. А что этому обществу я лично до лампочки, это уже дело десятое.
- Ночная философия пьяного человека пошла, - прокомментировал Семён, собираясь уже отправиться к тропе, откуда пришёл, - ты сказал, что из-за меня сюда явился, при чём тут я?
- Батя, когда по телефону сообщил, что у меня брат есть, у меня как-то всё иначе стало, не знаю, как объяснить. Не было никого, а тут брат, отец, племянник, - голос Владимира звучал восхищённо, - ладно, иди, но может всё же на дорожку выпьем?