Рубиновый венец 90 Начало
Наталья Петровна одним движением вырвала тетрадь из рук сына. Взгляд её мгновенно помрачнел, когда она увидела портрет.
– Это кто? – спросила она ледяным тоном.
– Просто... девочка из города, – неловко ответил Алексей, вставая из-за стола.
– Девочка? – Голос матери мог заморозить воду. – Ты сын Мезенцевых! Твоя кровь – не для нищих подворотен!
Она резким движением вырвала страницу и направилась к камину. Алексей понял, что она собирается делать.
– Мама, не надо!
Но Наталья Петровна уже рвала рисунок на мелкие кусочки. Бумага трещала в её руках, а лицо Дарьи превращалось в обрывки. Она бросила их в пламя.
Алексей вскочил, бледный как полотно:
– Вы не имеете права!
– Я – твоя мать, – отчеканила графиня. – И я сохраню твоё будущее, даже если придётся сломать тебе сердце.
Они стояли друг против друга. Алексей молчал, сжав кулаки. Но в глазах у него впервые вспыхнуло что-то новое – открытый бунт.
– Ты больше не будешь встречаться с этой... особой, – продолжила мать. – Забудь о ней. Скоро принимают Шереметевы, новая постановка домашнего театра. Там ты познакомишься с достойными девушками.
– А если я не хочу?
– Хочешь не хочешь – не твоё дело, – холодно ответила графиня. – Ты Мезенцев. И будешь вести себя соответственно.
Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Алексей остался один. Подошёл к камину и смотрел, как последние обрывки рисунка превращались в пепел. В груди горело – от обиды, от бессилия, от осознания ненависти к тем правилам, по которым жила его семья.
Вечером того же дня графиня сидела в кабинете с мужем. Александр Львович читал газету, время от времени прихлёбывая чай из тонкой чашки.
– Наш сын слишком мягок, – холодно начала Наталья Петровна. – Его надо отправить в кадетский корпус. Подальше от этих... соблазнов.
Муж поднял глаза от газеты:
– Зачем ему в кадеты? Сын готовится в университет. Профессора хорошо отзываются о его способностях.
– Его нужно оградить от влияния улицы, – отрезала жена. – В частности, от одной уличной девки, которая вскружила ему голову.
Александр Львович нахмурился:
– О чём ты говоришь?
– Алексей встречается с торговкой. Даёт ей деньги, рисует её портреты. Это нужно пресечь, пока не стало слишком поздно.
– Может быть, просто поговорить с ним? Объяснить...
– Я уже говорила. Он не слушает. Нужны радикальные меры.
Александр Львович задумался. Он любил сына и не хотел причинять ему боль. Но жена была права – репутация семьи превыше всего.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Поговорю с директором корпуса.
За дверью, прижавшись к косяку, стоял Алексей. Он слышал каждое слово родителей и чувствовал, как сердце сжимается в груди. Кадетский корпус. Это означало, что осенью он потеряет всякую возможность видеться с Дарьей.
Алексей тихо отошёл от двери и поднялся к себе в комнату. Нужно было что-то делать. И быстро.
Завтра он скажет Дарье правду о том, что их ждёт.
За окном догорал день. Алексей не хотел сдаваться. Если родители думают, что смогут управлять его сердцем – они ошибаются.
Несколько дней подряд Алексей приходил в Александровский сад и ждал. Сидел на скамейке, ходил по аллеям, всматривался в каждую женскую фигуру. Но Дарьи не было.
На четвертый день он почти потерял надежду. Время шло – родители уже договорились с директором кадетского корпуса. В конце лета он уедет. Но впереди было еще все лето.
Вечером она пришла. Шла медленно, усталая после работы, с пустой корзиной в руках. Увидела его – и лицо засияло.
– Я так рада тебя видеть, – сказала она, подходя ближе.
– Нам нужно поговорить. Я ждал тебя каждый день, – ответил Алексей. – Боялся, что ты уже не придёшь.
Они прошли к пруду и сели на траву. Вода была тёмная, по ней плавали жёлтые листья. Алексей молчал, не зная, как начать.
– Что случилось? – спросила Дарья, заметив его растерянность.
Он достал из кармана небольшой альбом. Раскрыл на первой странице. Там было её лицо – нарисованное по памяти, но очень похожее.
Дарья замерла. Смотрела на рисунок, потом на него. И впервые за всё время их знакомства она тихо улыбнулась.
– Ты меня нарисовал? – прошептала она.
– Да. Чтобы не забыть, – сказал Алексей. – Даже если меня увезут... даже если я никогда больше тебя не увижу.
Улыбка сошла с её лица.
– Увезут? Куда?
– В кадетский корпус. Мать узнала о наших встречах. Они хотят оградить меня от... – он запнулся. – От тебя.
Дарья опустила голову. Конечно. Она всегда знала, что так будет. Но всё равно сердце сжалось.
Потом она медленно достала из-за пазухи маленький платок – старый, выцветший, но чистый. Завязала узелком и протянула ему.
– Держи. Если уедешь... это всё, что у меня есть.
Алексей взял платок, как величайшую драгоценность. Ткань была мягкая от долгого ношения, пахла хлебом и чем-то неуловимым, тем, чем пахла сама Дарья.
– Клянусь тебе, Дарья, – сказал он горячо. – Где бы я ни был – я найду тебя. Я вернусь.
Она посмотрела на него в упор. В глазах была печаль, но и что-то ещё – понимание того, что мир жесток к таким, как они.
– Не клянись, – сказала она тихо. – Мир ломает клятвы.
– Тогда пусть ломает меня, – ответил он с жаром юности.
Они сидели у тёмного пруда, и оба вдруг поняли: они больше не дети. У них нет ничего – ни денег, ни власти, ни защиты от жестокого мира. Но есть это чувство. Неназванное, но очень сильное. Сильнее всего на свете.
–Но у нас же есть целое лето, – сказала Дарья.
– Да, и мы можем встречаться.
- Только не очень часто. У меня много работы.
- Хорошо. Лишь бы изредка тебя видеть.
Он кивнул. Три месяца – это много и мало одновременно.
Алексей сжал её руку. Она не отдёрнула. Они сидели, держась за руки, как два потерпевших кораблекрушение, которые вместе цепляются за последнюю доску.
Дарья поднялась – ей нужно было идти домой. Алексей проводил её до выхода из сада.
– До завтра, – сказал он.
– До завтра, – она пошла по улице, не оборачиваясь.
Алексей смотрел ей вслед, пока она не скрылась. Потом достал из кармана её платок и прижал к лицу. Запах хлеба и бедности – но для него это был запах счастья.
После долгой зимы и сырой весны, когда даже улицы Петербурга казались бесконечно серыми, наконец-то, наступило просветление. Пришло тепло. Весна дышала запахом цветов и зелени, и это означало, что совсем скоро — лето.
Дарья впервые за долгое время поехала за город. Дачи ожили, господа покидали город. Теперь она возила сдобу на эти дачи, и первая же поездка была к Мезенцевым. Девушка несла корзины с булками и пирогами, и сердце её слегка дрожало.
Сад у дома уже утопал в зелени. Сирень только начинала цвести, воздух был полон запаха трав и влаги. Дарья вошла через чёрный ход, привычно поздоровалась с прислугой и пошла на кухню.
Повариха, добрая и разговорчивая, сразу принялась распаковывать корзины:
— Ох, да как же вовремя! Господа приехали, теперь дел — тьма!
Дарья насторожилась.
— Господа приехали? — тихо переспросила она.
— Ну а как же, — повариха отмахнулась, не заметив волнения. — Графиня-то, Наталья Петровна с мужем уже третий день здесь. А скоро и молодой барин пожалует.
Дарья опустила глаза, пряча вспыхнувший румянец. Ей стало трудно дышать — будто стены кухни внезапно сузились. Она ничего не сказала, только кивнула.
— Из корпуса приедет, — продолжала повариха, выкладывая пирожки. — Говорят, совсем возмужал за год. И красавцем стал — барышни с ума сходят.
Дарья молча считала деньги за товар. Руки дрожали, монеты звякали.
Всю дорогу назад её мысли вертелись вокруг одного: «Скоро я его увижу». Она представляла, как он изменился за год. Возмужал, сказала повариха. Захочет ли теперь видеть девочку, которая разносила хлеб?
Дарья добралась до города и сдала выручку Францу. Старик что-то ворчал о жаре и летних хлопотах, но она не слушала. В голове крутились слова поварихи: «Молодой барин пожалует».
Вечером она пришла домой к Раиде совсем расстроенная. Тётка заметила и принялась ворчать:
— Что мордой кислой ходишь? Деньги принесла — и ладно. Чего ещё надо?
Дарья молча села у окна и смотрела на улицу. Где-то там, за городом, в большом доме готовились к приезду того, кого она не видела с осени.
Тем временем в корпусе Алексей жил ожиданием каникул. Долгие месяцы муштры и учёбы сделали его старше, строже. Плечи расправились, голос стал глубже, а взгляд — более решительным. Но сердце оставалось всё тем же — он по-прежнему видел перед глазами девичий взгляд, колючий, но светлый.
Иногда ему казалось, что он выдумал её. Особенно в трудные дни, когда офицеры орали, а товарищи смеялись над его «мечтательностью». Но потом он доставал из потайного кармашка тот самый платок — выцветший, но всё ещё пахнущий хлебом — и сомнения исчезали.
Чем ближе становилось лето, тем сильнее была уверенность: случай сведёт их снова. Он не знал как и где, но верил. Это была единственная вера, которая помогала переносить казённые стены и строгие порядки.
И в тёплых майских сумерках два сердца, ничего не зная друг о друге, ждали встречи. Дарья засыпала, прижимая к груди его альбомчик с рисунками, который берегла, как сокровище. А Алексей лежал на казённой койке и смотрел в окно на звёзды, думая о той единственной, которая сделала его год разлуки не просто испытанием, а ожиданием чуда.
Приглашаю читателей почитать другие истории: https://t.me/+Gtlo_ZB9JktiMDM6