— Ты была хорошей служанкой, но не женой. Все эти тридцать лет я жил для семьи, а теперь… теперь я хочу пожить для себя.
Эта фраза, брошенная в оглушительной тишине банкетного зала, прозвучала громче, чем лопнувшая струна рояля. Музыка, ещё секунду назад игравшая что-то нежное и слащавое в честь жемчужной свадьбы, захлебнулась на полутакте. Официанты замерли с подносами. Кто-то из гостей на дальнем столике уронил вилку, и этот одинокий, резкий звон стал похоронным маршем по тридцати годам брака, которые только что публично объявили фикцией.
Григорий стоял с бокалом шампанского в руке. Такой солидный, в дорогом, сшитом на заказ костюме, с сединой, придававшей ему, как он свято верил, благородства и шарма. Он упивался моментом. Он купался в этой мёртвой тишине, в десятках удивлённых и шокированных взглядов. Он чувствовал себя режиссёром гениальной драмы, где он — главный герой, сбрасывающий оковы. Он ждал её реакции. Ждал слёз, сломанных ногтей, криков «Как ты мог?!». Ну, чего-то такого, что подтвердило бы его правоту, его многолетнюю жертвенность. Что ещё может сделать женщина, которую вот так, прилюдно, при детях и внуках, смешали с грязью?
А она… она, Елена, сидела с идеально прямой спиной за главным столом, который ломился от устриц, белых роз и нитей искусственного жемчуга. Её тёмное шёлковое платье отливало холодным серебром в свете хрустальных люстр, и казалось, что она — ледяная статуя, случайно попавшая на этот праздник лицемерия. Она медленно, очень медленно, с какой-то нечеловеческой выдержкой поставила свой бокал на белоснежную скатерть. Не пролила ни капли. Её лицо ничего не выражало. Вообще ничего. Будто она слушала не приговор всей своей жизни, а скучный доклад о поголовье скота в соседней области. Эта её невозмутимость начала выводить Григория из себя куда больше, чем любая, даже самая бурная истерика. Что-то пошло не по его гениальному сценарию. Что-то было не так.
Гости, как по команде, уставились на Елену. Дети, уже взрослые, сидели с каменными лицами. Дочь, Катерина, вцепилась в руку мужа так, что костяшки пальцев побелели. Сын, Павел, просто смотрел в свою тарелку с остывшим жульеном, сжимая под столом кулаки так, что в них, казалось, сейчас хрустнет воздух. Они ждали, что мать вот-вот сломается. Она же всегда была такой… тихой. Такой удобной. Весь её мир всегда вращался вокруг Гриши, его карьеры, его комфорта, его настроения. Она была тем самым надёжным тылом, который никогда не задаёт лишних вопросов и всегда готов подать горячий ужин, даже если «задержался на работе» означало совсем не работу. И вот теперь этот тыл должен был рухнуть, погребая её под своими обломками.
Елена обвела зал спокойным, чуть усталым взглядом. Задержалась на молоденькой девице за столиком у колонны. Кристиночка, кажется. Яркая, как новогодняя ёлка, вся в блёстках и с нагловатой, победительной улыбкой. Та самая, ради которой её муж сейчас устраивал это отвратительное, унизительное шоу. Кристиночка даже чуть приподняла бокал, беззвучно салютуя своей победе. Елена едва заметно усмехнулась одним уголком губ и перевела взгляд обратно на мужа, который всё ещё стоял в позе триумфатора.
— Дайте мне микрофон, пожалуйста, — её голос прозвучал ровно, без единой дрожащей нотки, и неожиданно твёрдо. Официант, впавший в ступор, как и все остальные, встрепенулся и почтительно передал ей микрофон.
Григорий напрягся. Чего она удумала? Оправдываться? Умолять сохранить семью ради детей? Это было бы так предсказуемо. Так жалко.
— Гриша, дорогой, — начала она, и её усиленный динамиками голос заставил всех вздрогнуть. — Спасибо тебе. Спасибо за эту публичную честность. Ты, знаешь ли, очень сильно облегчил мне задачу. Я ведь тоже приготовила тебе «подарок» на наш юбилей. Просто ждала подходящего момента. И, кажется, он настал.
Интрига повисла в воздухе. Густая, как соус к стейку, который уже безнадёжно остывал в тарелках. Григорий нахмурился, лихорадочно пытаясь понять, что за игру она затеяла. Какой ещё подарок? Он не помнил, чтобы она вообще была способна на сюрпризы, сложнее нового кашемирового шарфа на день рождения.
— Ты сказал, что тридцать лет жил для семьи, — продолжила Елена, медленно поднимаясь со своего места. Теперь она смотрела на него сверху вниз, и эта простая смена ракурса вдруг изменила всё. — Это ложь, Гриша. Ты всегда жил только для себя. А семья… семья была лишь удобной декорацией для твоего успеха. Красивой ширмой, за которой можно было прятать свои интрижки и слабости. Ты ведь так считал, да?
Она сделала паузу, давая словам впитаться в сознание каждого присутствующего.
— Ты говорил, что я была хорошей служанкой. И в этом ты, пожалуй, прав. Я подавала тебе ужин, стирала твои рубашки, растила твоих детей, создавала уют в твоём доме. А пока я всё это делала, я ещё и слушала. Очень внимательно. Помнишь, лет пятнадцать назад у тебя в бизнесе начались серьёзные проблемы? Когда твои партнёры тебя, ну, как бы это помягче сказать, решили выкинуть из дела? Ты был на грани банкротства, бегал по дому, как раненый зверь, боялся всё потерять. Помнишь, какой я тебе тогда дала совет?
Григорий побледнел. Он помнил. Конечно, он, чёрт возьми, помнил тот унизительный период своей жизни.
— Я предложила тебе переписать всё наше имущество на меня. Временно, конечно же. Просто чтобы спасти активы от кредиторов. Дом, машины, дачу, даже контрольный пакет акций твоей же компании… Всё. Ты ещё смеялся тогда, помнишь? Похлопал меня по щеке, назвал своей «глупышкой» и сказал: «Ленка, ну какая из тебя бизнес-леди, кому ты нужна со своими борщами и котлетами. Но идея хороша, давай». Ты подписал все бумаги, не глядя, потому что был уверен, что я — просто… служанка. Надёжная, безмозглая и совершенно безопасная.
В зале стояла такая тишина, что было слышно, как тяжело и прерывисто дышит Григорий. Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Довольная ухмылка сползла с его лица, как тающий воск, оставляя после себя дряблую маску непонимания, а затем и откровенного, животного ужаса.
— Так вот, мой дорогой, мой «подарок» тебе на тридцать лет совместной жизни. Тот бизнес, которым ты так гордишься, уже давно не твой. Я не просто сохранила его, я его приумножила. Те удачные сделки последних лет, которые ты приписывал своей гениальности? Те контракты, которые сваливались тебе как манна небесная? Это моих рук дело. Пока ты думал, что я читаю женские романы, я изучала финансовые сводки. Пока ты развлекался со своими… пассиями, я проходила онлайн-курсы по управлению активами. Я наняла лучших финансовых консультантов. Я реинвестировала прибыль, открывала новые направления, о которых ты даже не догадывался. А ты… ты просто был красивой вывеской. Говорящей головой. Генеральным директором на бумаге.
Она говорила спокойно, почти буднично, и от этого спокойствия по спинам гостей бежали мурашки. Это был не женский крик обиды. Это был отчёт председателя совета директоров. Холодный, точный, беспощадный.
— Дом, в котором ты живёшь, принадлежит мне. Машина, на которой ты приехал, тоже. Даже этот банкет, Гриша… он оплачен с моей личной карты. Так что, можно сказать, ты устроил это шоу за мой счёт. Весьма иронично, не находишь?
Елена кивнула в сторону неприметного мужчины в строгом костюме, сидевшего в одиночестве за столиком в углу. Тот поднялся.
— Познакомься, это мой адвокат, Вадим Игоревич. Он пришёл не как гость, а по работе. Вадим Игоревич, будьте добры.
Адвокат неторопливо подошёл к главному столу и положил перед ошеломлённым Григорием аккуратную кожаную папку.
— Здесь исковое заявление о разводе и уведомление о вашем немедленном выселении из принадлежащей Елене Викторовне собственности. Также приложен полный отчёт о состоянии ваших личных активов. Боюсь, он вас разочарует. Там… почти ничего нет.
Григорий смотрел на папку так, будто это была гремучая змея. Он не мог пошевелиться. Его мир, такой прочный и понятный, рассыпался в прах прямо здесь, на глазах у всех. Кристиночка, та самая причина его «новой жизни», оценив обстановку трезвым, хищным взглядом, поняла, что её главный актив только что превратился в пассив. Она тихонько встала и, стараясь не привлекать внимания, проскользнула к выходу. Никто даже не обернулся ей вслед.
— Я хочу пожить для себя, — повторила Елена его же слова, но теперь они звучали совершенно иначе. Не как каприз стареющего мужчины, а как декларация независимости. — И я начну прямо сейчас. Завтра я улетаю. Я отправлюсь в кругосветное путешествие. Помнишь, Гриша, как я мечтала увидеть Париж весной? А ты говорил, что это глупости, что лучше купить новый диван в гостиную. Помнишь, как я просила поехать в Италию, просто побродить по улочкам Рима? А ты говорил, что там одна мафия и плохие дороги, и вообще, что я буду делать одна в Европе, я же двух слов связать не смогу. Так вот, я увижу всё. Всё, в чём ты мне отказывал. Весь тот мир, в который ты меня никогда не отпускал, потому что твоей служанке положено быть дома.
Катерина, не выдержав, подбежала к матери и крепко, до хруста в костях, обняла её. Сын встал с другой стороны, положив руку ей на плечо. Это было молчаливое, но такое красноречивое признание. Они были на её стороне.
Елена в последний раз посмотрела на человека, с которым прожила тридцать лет. В её взгляде не было ни ненависти, ни жалости. Только холодное, звенящее отчуждение. Она медленно, с видимым усилием, стянула с пальца обручальное кольцо — простое, золотое, давно вросшее в кожу. Она не бросила его, нет. Это было бы слишком театрально. Она аккуратно положила его на стол рядом с папкой от адвоката.
— Твоя тридцатилетняя служба окончена, — тихо сказала она, уже без микрофона, только для него. — Наслаждайся своей новой жизнью. Если, конечно, сможешь теперь её себе позволить.
И она пошла к выходу. С гордо поднятой головой, в своём прекрасном серебряном платье, под руку с детьми, которые теперь смотрели на неё не как на жертву, а как на богиню. Она шла навстречу своей новой жизни, оставляя за спиной разрушенного мужчину, остывающий банкет и прошлое, которое она только что одним движением стёрла, чтобы написать свою собственную, новую, захватывающую историю.