— Посмотрим, как ты запоёшь, нищенка! Через неделю на коленях приползёшь просить прощения!
Эти слова, брошенные с ледяной, звенящей злобой, впечатались в спину Катерины, когда тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, отрезав её от прошлой жизни. Щёлкнул замок. Потом второй, контрольный. За дверью остался её дом. Её вещи. Её фотографии в рамках, где они с Олегом и Мишкой смеялись на море. За дверью остался мир, который она так старательно, пёрышко за пёрышком, свивала последние семь лет. А здесь, на холодной, пахнущей пылью и хлоркой лестничной клетке, стояла она, в одном домашнем платье и стоптанных тапках, и её пятилетний сын Мишка, который испуганно цеплялся за её ногу и не понимал, почему бабушка так кричала.
А ведь ещё час назад день был совершенно обычным. Даже хорошим. Тихий, ленивый вторник. Олег, её муж, уже третью неделю был в командировке на каком-то далёком строительном объекте, и Катя с Мишкой наслаждались своим маленьким, уютным мирком. Она сварила сыну его любимую кашу, и они вместе строили из конструктора невероятно высокую башню, которая постоянно рушилась под весёлый Мишкин хохот. После обеда, когда сын увлёкся рисованием, Катя присела на диван с чашкой чая. Она смотрела на своего мальчика, на его сосредоточенно высунутый кончик языка, и чувствовала абсолютное, всепоглощающее счастье.
Мишка, вооружившись фломастерами, вдохновенно рисовал на куске старых обоев в коридоре. Эти обои они с Олегом собирались переклеивать, как только он вернётся. Катя даже улыбнулась, глядя на яркое, кривоватое солнышко с лучами-спиральками. «Мама, это ты!» — радостно сообщил сын, и её сердце растаяло.
В этот момент в замке провернулся ключ. Без стука, без предупреждения. Так входила только она. Тамара Павловна. Её свекровь.
Она не поздоровалась. Вошла, как инспектор, смерив презрительным взглядом сначала Катю, потом беспорядок в детском уголке, и, наконец, её поджатые губы скривились, когда она увидела Мишку и его «творчество».
— Это что такое? — голос, как скрежет металла по стеклу.
— Тамара Павловна, здравствуйте. Миша рисует. Мы всё равно здесь ремонт собирались делать…
— Я вижу, что он рисует! Он портит МОЮ квартиру! Ты ему всё позволяешь! Из него вырастет такое же ничтожество, как и ты, неспособное ценить чужой труд! Ты хоть представляешь, сколько эти обои стоили?!
Слово «мою» было ключевым. Оно было тем кнутом, которым свекровь стегала Катю все эти годы. Квартира, в которой они жили, действительно принадлежала ей. Подарок её покойного мужа, который она великодушно «одолжила» сыну и его семье, не забывая при каждом удобном случае напомнить, кто здесь настоящая хозяйка. Катя попыталась возразить, что-то сказать про развитие творческих способностей, про то, что нельзя так при ребёнке. Но это было всё равно что пытаться остановить лавину. Тамару Павловну несло.
— Приживалка! Я сразу Олежке говорила, не надо на тебе жениться. Голь перекатная, ни кола ни двора. Вцепилась в моего сына, на всё готовенькое пришла! И внука моего таким же размазнёй растишь!
Апогеем стал момент, когда Мишка, испугавшись страшных, злых слов, которые он не понимал, но от которых веяло угрозой, заплакал и бросился к маме, пряча лицо у неё в коленях.
— Вот! Довела ребёнка! Истеричка! Всё, моё терпение лопнуло! Вон из моего дома! Оба! — прошипела Тамара Павловна. Она выглядела страшно. Её лицо побагровело, а глаза метали молнии. Она схватила первую попавшуюся сумку — старую, спортивную, с которой Катя ходила в бассейн, — и стала безжалостно сгребать в неё детские вещи с комода. Трусики, футболки, любимый плюшевый заяц с оторванным ухом — всё летело вперемешку.
Катя пыталась её остановить, что-то лепетала, хватала за руки, но свекровь, невысокая, но на удивление сильная в своей ярости, оттолкнула её.
— Не трогай меня! Вон!
И вот они здесь. На лестничной клетке. Катя опустилась на корточки, обняла дрожащего сына.
— Всё хорошо, солнышко. Мы просто пойдём гулять, — соврала она, чувствуя, как у самой дрожат губы.
Куда идти? Ночь на дворе. В кармане халата — телефон и пара тысяч рублей на продукты. Она судорожно попыталась позвонить Олегу. Длинные гудки, а потом механический голос: «Абонент находится вне зоны действия сети…». Конечно. Он где-то в тайге, где нет связи. А свекровь, зная это, выбрала идеальный момент для своей атаки.
Она листала телефонную книгу дрожащими пальцами, экран расплывался перед глазами от слёз. Коллеги с бывшей работы? Неудобно. И тут она увидела имя, которое не набирала уже пару лет. Лена. Её институтская подруга. Они отдалились после Катиного замужества — Тамара Павловна не одобряла её «простых» подруг, и Катя, избегая конфликтов, постепенно свела общение на нет. Но сейчас это был единственный, последний шанс. Она нажала на вызов, боясь услышать короткие гудки или холодное «Кто это?».
— Алло? — раздался в трубке сонный, но знакомый голос.
— Лен? Привет. Это Катя. Прости, что так поздно… У тебя можно… переночевать? Только одну ночь. Мы с Мишкой.
На том конце провода на секунду повисла тишина. Катя уже приготовилась услышать отказ. Но вместо этого Лена сказала твёрдо и без лишних вопросов:
—Жду.
Её крошечная, заставленная книгами и мольбертами однушка на окраине города показалась Кате самым безопасным местом на свете. Когда Мишка, измученный, выпив тёплого молока, наконец уснул на диване, укрытый старым пледом, Катя сидела на кухне. Она смотрела на обшарпанные стены, на капающий кран, на стопку немытых тарелок и чувствовала не брезгливость, а странное, горькое облегчение. Лена молча поставила перед ней кружку горячего чая и пачку сигарет.
— Вот же тварь, а, — Лена курила в форточку, выпуская дым в холодную ночь. — И что делать будешь? Ждать, пока твой Олежка вернётся и мамочке хвост прижмёт?
— Он не прижмёт, — тихо ответила Катя, и это было самое страшное осознание за весь вечер. — Он скажет: «Ну, Кать, ты же знаешь маму… Надо было потерпеть».
И в этот момент она поняла, что ждать нечего. Что она одна. Абсолютно одна. Что её семья, её дом, её любовь — всё это было хрупкой иллюзией, которую одна злая женщина разрушила за десять минут. И у неё на руках ребёнок, ради которого она должна была выжить. Выжить и доказать. Не свекрови. Себе. Что она способна на большее.
Ночью Катя почти не спала. Она лежала рядом с Мишкой на скрипучем диване, вдыхала его сладкий сонный запах и смотрела в чужой, потрескавшийся потолок. Унижение, страх и обида скручивали внутренности в тугой, холодный узел. Мысли метались, как обезумевшие птицы в клетке. Что дальше? Куда идти? Как объяснить сыну, почему они не могут вернуться домой? В голове снова и снова звучал ядовитый голос свекрови: «Нищенка… на большее ты и не способна».
Эта фраза, брошенная, чтобы уничтожить, неожиданно произвела обратный эффект. Она стала тем камнем на дне, от которого можно было оттолкнуться. Утром, когда Лена ушла на свою скучную работу в какой-то офис, Катя встала с дивана другим человеком. Слёзы высохли, оставив после себя звенящую, острую как стекло решимость. Она не будет ждать Олега. Она не будет ни у кого ничего просить. Она начнёт с нуля.
Она вспомнила, как Тамара Павловна, морщась, пробовала её домашний «Медовик» на одном из семейных праздников. «Ну, съедобно, — процедила она тогда, отодвигая тарелку. — На большее ты и не способна». Катя тогда проглотила обиду, но в глубине души знала — её торты были великолепны. Она любила печь. Это было единственное занятие, в котором она чувствовала себя не просто женой и матерью, а творцом, волшебницей.
На следующий день она потратила почти все оставшиеся деньги на муку, мёд, масло и лучшую сгущёнку, которую смогла найти. Вся крошечная кухня Лены утонула в мучной пыли и сладких ароматах. Мишка, забыв о вчерашнем страхе, с восторгом помогал ей, пачкаясь в креме и пробуя обрезки коржей. К вечеру на столе стоял идеальный, ровный, пахнущий детством торт. Он был не просто десертом. Он был её заявлением. Её вызовом.
Лена, вернувшись с работы, ахнула.
— Катька, ты сумасшедшая! Это же шедевр!
Она сфотографировала торт и выложила на своей страничке в соцсети с простой подписью: «Девчонки, моя подруга-волшебница ищет первых клиентов! Ручаюсь, такого вы ещё не пробовали! Цена — смешная».
Первый заказ пришёл через два дня от Лениной коллеги, на день рождения её дочери. Катя, волнуясь до дрожи в коленках, испекла торт, украсив его фигурками из мастики. Когда заказчица, забрав десерт, перевела ей на карту первые, заработанные ею самой за много лет деньги, Катя долго смотрела на цифры в телефоне. Это была небольшая сумма, но она казалась ей целым состоянием. Это были деньги на свободу.
«Сарафанное радио» заработало с бешеной скоростью. Её торты хвалили за вкус, за красоту, за душу, которую она в них вкладывала. Катя спала по четыре часа в сутки. Днём она гуляла с Мишкой, а ночами колдовала на кухне. В каждый торт, в каждый крем, в каждый бисквит она вкладывала всю свою нерастраченную любовь. Через полгода у неё была очередь из заказов на месяц вперёд, и она смогла снять для себя и сына небольшую квартиру. Через восемь месяцев она арендовала крошечное помещение под собственный кондитерский цех, наняв первую помощницу.
Когда Олег вернулся из командировки, он нашёл её там. Он был растерян, подавлен. Ожидал увидеть заплаканную, сломленную жену, а увидел деловую женщину в белоснежном фартуке, которая отдавала распоряжения.
— Катя? Что это всё значит? Мама сказала, ты ушла… Я звонил, ты не брала трубку.
— Я была занята, Олег. Строила свою жизнь, — она не повысила голоса, продолжая украшать торт кремовыми розами.
Он начал мямлить что-то про маму, что она погорячилась, что надо вернуться, поговорить. «Мама ждёт, она простит тебя, если ты извинишься…»
— Извинюсь? За что? За то, что она вышвырнула меня с твоим сыном на улицу?
— Ну, Кать, ты же знаешь маму… Она не со зла. Надо просто найти к ней подход.
Он произнёс именно те слова, которые она предсказала в ту страшную ночь. И это стало последней каплей. Она выпрямилась, посмотрела ему прямо в глаза, и он впервые увидел в них не привычную мягкость, а сталь.
— Знаешь, Олег, тебе виднее, какой к ней нужен подход. А я свой нашла. У меня теперь свой дом и своя работа. А ты можешь возвращаться к маме.
В тот день она подала на развод.
Прошёл год. Год тяжёлой, изнурительной, но такой счастливой работы. Катя взяла ипотеку и купила небольшой, но уютный дом в тихом пригороде. С маленьким садиком, где она сразу же посадила саженцы роз. Тех самых роз, о которых когда-то мечтала. Лена, уволившись со своей скучной офисной работы, стала её правой рукой — администратором, менеджером и лучшей подругой в одном лице. Катя больше не была просто Катей. Она стала Катериной Сергеевной, владелицей процветающего кондитерского бизнеса «Катин торт».
А у Тамары Павловны и Олега дела шли неважно. Олег, без Катиной поддержки и с мамиными «ценными советами», наделал в бизнесе кучу ошибок. Влез в долги. И в один прекрасный, солнечный сентябрьский день банк забрал за неуплату ту самую квартиру.
Униженная, раздавленная, проглотив свою гордыню, Тамара Павловна через общих знакомых узнала новый адрес Кати. Она ехала в такси и представляла себе убогую съёмную комнатушку на окраине. Она уже репетировала свою речь: как надавить на жалость, на общего внука, потребовать помощи. В конце концов, Катя была обязана ей за те годы, что жила в её квартире.
Такси остановилось у симпатичного двухэтажного домика с ухоженным газоном и яркими цветами в окнах. Тамара Павловна даже переспросила у водителя адрес. Всё верно. Не веря своим глазам, она подошла к двери и неуверенно нажала на кнопку звонка. Внутри мелодично прозвенела музыка.
Дверь открыла молодая женщина в аккуратном фартуке. Лена.
Тамара Павловна на секунду опешила.
— Лена? А ты что здесь делаешь? — вырвалось у неё.
Лена посмотрела на неё спокойно, без тени старой неприязни. С достоинством.
— Здравствуйте, Тамара Павловна. Я здесь работаю. Помогаю Катерине Сергеевне с бизнесом и по дому. Вы по какому вопросу?
«Катерине Сергеевне». Это формальное, вежливое обращение ударило свекровь сильнее пощёчины. В этот момент из глубины дома, вытирая руки полотенцем, вышла Катя. Она изменилась. Дорогая домашняя одежда, стильная стрижка, спокойный, уверенный взгляд хозяйки жизни. Она посмотрела на бывшую свекровь так, будто видела её впервые. Без ненависти, без злорадства. С полным, абсолютным безразличием.
— Тамара Павловна? Чем могу помочь?
Свекровь открыла рот, чтобы начать свою жалостливую тираду про долги, про внука, про то, что им негде жить. Но слова застряли в горле. Она смотрела на Катю, на её ухоженный дом, на её помощницу, и понимала, что проиграла. Окончательно и бесповоротно. Она пришла просить милостыню у «нищенки», которая построила свой собственный мир. Мир, в котором для неё не было места.
Катя молча выслушала её сбивчивый лепет, а потом, так и не изменившись в лице, сказала:
— Мне очень жаль. Но я вам ничем помочь не могу.
И тихо закрыла дверь. Без скандала. Без упрёков. Просто поставила точку. А на лестничной клетке, на этот раз уже у чужого, красивого дома, осталась стоять та, что когда-то считала себя хозяйкой чужих судеб. И никакого «через неделю» не случилось.