- Когда я вырасту большая. Глава 19.
Маруся наливалась, как ягоды рябины, красными гроздями свисающими с соседского дерева. Она сама чувствовала силу, пробуждающуюся в ней. Теперь, когда помогать ей часто приходила свекровь, Маруся успевала и приготовить повкуснее, и напечь пирогов, и начать готовить приданное для дочери. В том, что у них родится девочка, женщина не сомневалась. Тошнота была какой-то мутной, сосущей, просящей то чего-то сладкого, то чего-то кислого. Но молодая мать лишь усмехалась, скармливая той нахалке то кислое яблочко, то сладенькую морковку. Хорошо отвлекали крупные молочно-белые семечки, который она грызла прямо из огромного, с большую сковородку, подсолнуха. Годилась и мочёная брусника, и смородиновый морс.
Когда во дворе появлялась Анна Никаноровна, на ходу развязывая платок и пристраивая его на шее, сноха ставила чайник на плиту, завидя её. Кирюша если и требовал к себе внимания, то ненадолго и по причине. Теперь его занимали пуговицы, нанизанные на толстую суровую верёвку, и натянутую поперёк кроватки над его головой. Закипал чайник, выплёвывая струю пара и порываясь подпрыгнуть на чёрной решётке газовой плиты.
От свекрови исходил тот неистребимый запах, который неизбежно обживает дом с лежачим больным. Хоть и постукивал клюкой Семён Иванович, призывая к себе жену, но она не всегда оказывалась дома. А иногда делала вид, что не слышит, усевшись на старую лавку и прислонившись головой к побелённым кирпичам печи. Она закрывала лицо руками, медленно покачивалась из стороны в сторону, будто успокаивая себя. Не было сил видеть кривое, изборождённое морщинами, лицо мужа. Вечно недовольное, осуждающее и мычащее, как бык-двухлетка, требовательно и изнутри утробы. Анна Никаноровна, посидев и наглотавшись своих горьких слёз, осторожно подходила к дверям, хлопала ими, делая вид, что только что вернулась со двора. Недавно ей, собирающей у оврага поздний шиповник, попалась на глаза палка. Лёгкая, из высохшего на ветру и солнце можжевельника, она сразу легла в ладонь пожилой женщины. Тонкая, но прочная, с овальными глазками сучков, пахла она кануном Рождества и тёплым, еле уловимым, запахом свободы. Палка поселилась в том же углу, где веник, перевязанный у основания красной нитью, и старый жестяной совок. Прежде чем лечь спать, садилась Анна Никаноровна в кухне, поглаживая свою безмолвную подругу, и мечтая, что когда-нибудь она уйдёт из дома. Будет идти, куда глаза глядя, пока силы не оставят её. И виделись ей почему-то блестящая жёлтая стерня на поле, а за ней - одинокий стожок на лесной опушке, в котором она наконец закроет свои усталые глаза, вдохнув запахи спелого разнотравья. Мысли её обычно прерывались от дробного, как канонада, стука клюки Семёна Ивановича об пол. Её палка жила в углу, довольствуясь скудной вечерней лаской и заботой хозяйки, и терпеливо ожидая своего часа.
За чаем Анна Никаноровна со снохой часто посмеивались, вспоминая их прежнюю молчаливую войну. Марусе казалось очень смешным их взаимное недовольство друг другом. Однако, будь она повнимательней, непременно заметила бы, как свекровка отводит глаза, то в который раз помешивая холодный чай, то разглядывая синие цветы на сахарнице.
После чая женщины одновременно вставали из-за стола. Пока Маруся споласкивала посуду, свекровь убирала со стола. Потом хозяйка делилась заботами, и они вдвоём решали, кому за что браться.
На обед Анна Никаноровна уходила домой, покормить и обиходить мужа. Шла она по длинной улице прямо, хотя свернуть ей нужно было уже давно. Её глаза внимательно вглядывались в узнаваемы силуэты мужчин.
«Не он... Не Данюшка... - шептали сухие губы, и печальные глаза вновь опускались к вытоптанной тропинке.
***
Для Насти лето пролетело лёгкой пёстрой косынкой, которую она повязывала на голову дочери. Короткие жаркие ночи сменялись раскалёнными днями. Белые цветы клубники на глазах превращались в зелень ягод, укрытых изумрудно-зелёными листьями. Ягоды же наливались ароматной бордовой тяжестью, смущённо склоняя свои головки с белыми семечками к земле.
За это лето ей пришлось принять одни роды, так как после недели ливней колхозные ГАЗиКи скользили по грязи, в которую превратились полевые и просёлочные дороги, как беременная корова на льду. Роды у матери были третьими, и она, придерживая опустившийся живот, сказала коротко:
- Не доеду.
Страх покинул Настю при виде сжатых до побеления скул роженицы. Она тужилась коротко, прижимая подбородок к груди и изредка бросая отчаянные взгляды между своих согнутых коленей, будто надеясь разглядеть показавшуюся головку.
Когда ребёнок закричал, дрыгая всеми конечностями, его мать похвалила Настю, а не фельдшер её.
Было несколько случаев рассечения ног и рук косой. И даже пришлось повидать Насте отрубленную острым топором фалангу грубого мужского большого пальца. Медленно сменялись её неуверенность и природная стеснительность расторопностью и прямотой, исключающей промедление.
Девочка лет четырёх задыхалась, синея на глазах. Мать плакала, подняв перед собой сложенные руки.
- Да помогите, что же Вы, не доктор что-ли? - она всхлипывала, метая взгляды то на Настю, то на дочь.
- Открой рот шире - сказала фельдшер, взяв лицо девочки в ладони.
Та хрипела, закатывая глаза, и, казалось, не слышала Настю. Тогда Настя, к изумлению матери, положила девочку на пол и подняла вверх ногами, сильно потрясывая.
- Ты с ума сошла! Настя! Да что же ты делаешь, ненормальная! - мать протянула руки, чтобы прекратить страшную, на её взгляд, пытку.
Но тут изо рта девочки выкатился овал янтаря, плоский с одной стороны, и выпуклый с другой. Мать быстро подняла его, обтёрла об полу халата: это же от бабкиной брошки!
Она села на корточки перед ревущей девочкой, которую Настя быстро поставила на ноги:
- Где взяла! Говори! Убью, - и занесла ладонь, чтобы влепить пощёчину.
Фельдшер перехватила её руку:
- Ты чуть ребёнка не потеряла, а сейчас побить хочешь из-за какого-то камня? - Настя обняла девочку, тельце которой ещё подрагивало.
- Нельзя в рот брать ничего, кроме еды, поняла? - сказала она. - Ни камушки, ни пуговки, поняла?
Девочки кивала, и её тонкие косички, заплетённые в смешные баранки, тоже кивали.
Случилось и ещё одно происшествие, связанное с ребёнком. Молодая женщина лет тридцати с небольшим не проснулась утром. Она овдовела пару лет назад, когда пьяный муж на мотоцикле влетел под трактор. Тракториста посадили, мужа похоронили, сын стал расти без отца. Маленький Антошка стал всем для весёлой и горячей, первой певуньи на деревне, Стеши. Правда радость её со дня похорон мужа стала иссякать, будто источник этот завалило тяжёлым булыжником. Из зелёных глаз, прежде искрившихся не хуже изумруда, поглядывала сдобренная змеиным ядом, печаль. В одно утро Стеша не проснулась. Курятник квохтал, возмущаясь в запертой клетушке: ни еды, ни свободы. Во дворе выл пёс, то ли от голода, то ли по хозяйке, чья ласковая рука не потреплет его старый свалявшийся загривок. Антошка плакал, обнимая холодную мать, целуя её в осунувшиеся щёки. Совсем как это делала она, прося прощения за трёпку из-за разбитой кружки или порванных штанов.
Настя подошла к дому, когда около него уже собрался народ. Бабули в чёрных платках, да пара дедов, стоящих обособленно и не вступавших в бабьи пересуды. Тихий шепоток пронёсся при виде фельдшера, и все дружно замолчали. Антошка, которого вывели из дома, уже не плакал. Сидел на скамейке, отодвинувшись на другой край от суровой глуховатой бабки со стороны отца.
Когда Настя вышла на улицу, глаза резанул неприятно яркий дневной свет, а её взгляд наткнулся на взгляд мальчика. Глаза его казались огромными из-за подступивших, но не выкатившихся слёз. Носик и подбородок были остренькими, и ссутулившиеся как у старика плечи угловато торчали. Его взгляд говорил: «Я всё знаю». Настя опустила голову, будто признавая своё бессилие, а потому вину.
Вокруг шелестело: «Что случилось?», «Молодая же совсем...», «Мальчонка теперь сирота...». Она сказала в тёмную толпу разных людей с одинаково скорбными лицами:
- Вскрытие покажет, - и пошла вниз по тропинке.
Раздались преследовавшие её быстрые и лёгкие шаги, маленькая рука вцепилась в её руку:
- А я? Я-то как же теперь? - Антошка бежал рядом, пытаясь на ходу заглянуть в Настины глаза. - Тебя все ждали... И я ждал. Как же я теперь?
Она остановилась, часто дыша, чтобы не зареветь. Не показать осиротевшему мальчику своё сочувствие, а значит, слабость.
- У тебя бабуля есть. Она тебя любит, - женщина протянула руку, чтобы погладить коротко постриженную голову со следами зелёнки над левым ухом, и тут же отдёрнула её.
- Не-а, - сказал Антошка, шмыгнув красным опухшим носом. - Она меня за ухо дерёт. Больно...
- Иди к бабуле, - будто не слыша мальчика, сказала Настя, и быстро пошла вниз по тропинке, не слыша шума летней листвы, не видя желтопузых овсяночек, взлетающих из-под её ног. Она не видела, но точно знала, что быстрые ноги в сандальках несут мальчишку не к дому, а в лесную чащу, где спрятавшись под кривым высоким дубом можно долго плакать одному.
Вечером она плакала, причёсывая на сон грядущий лёгкие, как невесомые парашютики одуванчиков, волосы дочурки.
- Какая ты красивая у меня. Счастливая моя, светлая моя, девочка моя...
Слова, слетающие с губ, скрывали, как белый снег скрывает омертвевшую осеннюю землю, горе, о котором она не могла сказать доченьке.
- Тебя кто-то обидел? - Сашенька пыталась обернуться на мать, которая длинными мягкими движениями водила массажной щёткой по детским волосикам.
- Нет, доченька. Просто я устала.
- Спасть хочешь, - водя пальцем по полосатой полировке столика, утвердительно сказала Саша.
- Да, доченька, спать хочу. Сейчас причешу тебя, и спать ляжем. Я люблю тебя, моя хорошая. Моя принцесса. Моя былиночка-хворостиночка...
Саша быстро уснула, забылась лёгким, как вуаль юной невесты, сном. Мать долго сидела у её кроватки, в который раз перебирая ласковые и нежные слова, будто их повторение, как заклинание, убережёт ребёнка от горестей и напастей.
- Продолжение следует.