Продолжение воспоминаний барона Василия Романовича Каульбарса
4 января 1850 года я выехал из Чугуева за семьей и 12-го прибыл в Лилиенбах к сестре. Путешествие было очень затруднительное по случаю больших холодов и ветров. Отдохнув один день, отбыл в Меддерс, куда приехал 13 января. Прожив в кругу семьи и друзей 2 недели, жена и я решили съездить в Петербург, чтобы навестить ее родителей.
Наших 3-х маленьких сыновей свезли в институт Финн (?), начальница которого, госпожа фон Клуген (?) была так любезна, что взяла их на время нашего отсутствии на свое попечение.
31-го прибыли в Петербург. 2-го февраля я являлся наследнику цесаревичу (Александр Николаевич) и всему начальству, посетил семью Штрандман, сестру Луизу Нефф и других. Жена в это время ездила с визитами к графине Барановой (Юлия Федоровна) и к своим бывшим подругам. В этот день родился у великого князя Константина Николаевича его старший сын Николай.
Имея впереди большое путешествие с семьей и хозяйством (здесь обратно в Ново-Борисоглебск), я подал прошение через дежурного генерала "о назначении мне пособия для перевозки семьи и вещей на новое место служения", но мне в этом было отказано.
Подобное путешествие с женой, тремя детьми, прислугой и багажом, при расстоянии в 1600 верст, не могло стоить менее 900 или 1000 руб. Жена рассказала об этом графине Барановой, и впоследствии она устроила это дело.
По случаю сильных холодов разводы были отменены и я не имел возможности представиться Государю Императору (Николай Павлович). Императрица, болевшая все это время, тоже никого не принимала.
8-го февраля я откланивался всем по случаю отъезда. Вечером жена и я были в итальянской опере в предоставленной нам большой директорской ложе. Давали "Гугенотов" с участием Джульетты Гризи, Марио, Тамбурини и других. 11 февраля мы выехали. Родня провожала нас до Красного кабачка, где был устроен прощальный ужин с шампанским.
12-го приехали в Меддерс. Здесь начали собираться в дальний путь. Холода вдруг прекратились и наступила оттепель, весь снег сошел с дороги сделались непроходимыми. При таких обстоятельствах везти с собой семью не было никакой возможности; пришлось изменить свои планы и ехать одному, так как отпуск подходил к концу.
19 февраля, при ужаснейшей погоде, я выехал и по непролазной грязи дотащился до Лилиенбаха. Затем в своей "борисоглебской кибитке" проследовал далее. Погода опять переменилась. Мороз поднялся до 12° и пошел снег. Шоссе на Гдов было совершенно голое и почтальоны выбирали себе дорогу по замерзшим обочинам и канавам. Для меня это кончилось печально.
Не доезжая несколько верст до Гдова, лошадь и кибитка провалились на льду глубокой канавы: сани в одно мгновение наполнились водой. Долго пришлось провозиться с лошадьми, не двигавшимися с места, пока проезжие крестьяне не помогли нам высвободиться. Совершенно промокший я приехал в Гдов. Здесь приняли во мне самое горячее участие артиллерийский полковник Липницкий и содержатель почты Маркграф.
Последний отдал мне лучшие комнаты своей квартиры, первый сушил мои мундиры, белье и другие вещи, совершенно промокшие и испорченные. Кое-как обсушившись, дрожа от холода и простуды, я проследовал дальше и прибыл совершенно больным в Псков. Здесь пришлось остановиться и слечь в кровать; лихорадка все усиливалась и об отъезде нельзя было и думать.
Пришлось пригласить начальника гарнизона, полковника Прохоровича, городского врача Бернарда и жандармского подполковника Юрковского для освидетельствования меня и для составления рапорта и медицинского свидетельства.
Доктор не допускал и мысли о том, чтобы в таком состоянии, в котором я находился, можно было проехать более 1000 верст, по плохим дорогам и при переменчивой погоде. Все советовали "мне вернуться домой, там при хорошем уходе отлежаться, a затем уже со свежими силами пуститься в путь".
Рапорт был отправлен и я, как только мог двигаться, сейчас же возвратился в Меддерс. Тут я слег и пролежал более недели, страдая сильными болями в руках и ногах.
Выше мною уже сказано, что в пособии на перевозку семьи мне было отказано и что жена рассказала об этом графине Барановой. Последняя приняла наше положение к сердцу и выхлопотала у Государя это пособие.
2-го апреля я получил от статс-секретаря Гофмана письмо с вложением в него 1000 рублей на переезд. Графиня передала императрице об отказе штаба и доброе сердце Ее Величества (Александра Федоровна) подсказало ей сейчас же, что нам нужно помочь.
Чувствуя себя довольно сносно, я опять собрался в путь. Дороги были убийственны, погода переменчивая, квартира не устроена, поэтому я решил пока выехать один, оставив семью в Меддерсе, впредь до дальнейших распоряжений.
14-го апреля 1850 года я выехал в двухместной карете, провел 2 дня в Петербурге у родных, 20-го проехал Москву, где осмотрел новый дворец, 25-го был в Орле, где остановился на несколько дней у кузины Минодоры Мухановой, рожденной графини Сиверс, муж которой был здесь губернатором (здесь Сергей Николаевич Муханов).
Шоссе еще не существовало, и я по отвратительной дороге поехал в Харьков, и 27-го прибыл в Чугуев, где остановился у начальника дивизии барона Пиллара.
У него оставался до 2-го мая, явился корпусному командиру Гельфрейху, справил кое-какие дела, посетил всех знакомых и вечером уехал в Ново-Борисоглебск, где в моей бригадной квартире устроил себе несколько комнат. Полковник Клэрон и мой бригадный адъютант, штабс-ротмистр Хандаков очень любезно помогли мне в этом деле.
Время протекало быстро. Почти ежедневно приходилось производить смотры и учения полкам бригады. Устройство дома и сада при нем тоже занимало немало времени, и я даже завел себе небольшое шелководство.
19-го июля я получил корону на орден св. Анны 2-ой ст. за формирование резервов в 1848 и 1849-х годах.
4 августа я повел свою бригаду в деревню Коробочкино, в 12 верстах от Чугуева, на дивизионный сбор. Ужасно страдали от жары, на солнце температура часто стояла на 47° R. Дабы облегчить войскам их задачу, выходили на ученье в три или четыре часа, но уже к шести часам утра температура становилась несносною. Здесь мы оставались до 29-го августа, когда бригада перешла в Чугуев, где собирался уже весь корпус.
1-го сентября прибыла 1-ая кирасирская дивизия, а с нею и мой брат Карл. Затем пришла 6-я легкая кавалерийская дивизия. 6-го прибыл наш инспектор граф Никитин (Алексей Петрович), а 13-го великие князья Николай и Михаил Николаевичи, которые при встрече со мною очень милостиво вспоминали, как ездили в школе под моим начальством.
13 сентября, в 5 часов вечера, прибыл Император Николай. Я был дежурным по корпусу и подходил к нему с рапортом.
Смотры длились до 18 сентября, и Государь остался очень доволен частями. 15-го все генералы были позваны к Государю на обед. 16-го корпус давал великолепный бал великим князьям. Мой брат Карл, полковники Клерон и Рубец и я были распорядителями.
18-го Государь и великие князья, очень довольные всем виденным, уехали. Отдохнув несколько дней, полки разошлись по своим стоянкам. Я воспользовался свободным временем и поехал с братом в Харьков для закупки кое-каких необходимых для моей квартиры вещей.
По имевшимся у меня сведениям, жена с тремя сынками и гувернанткой, баронессою Медем выехала уже из Меддерса и, отдохнув в Петербурге, проследовала далее.
4-го октября моя семья прибыла в Ново-Борисоглебск и расположилась в почти уже устроенной квартире. Благодаря милому и любезному приёму, моя жена скоро освоилась с новым местом.
22-го октября должны были прибыть наши вещи, но вместо них пришло извещение, что "посланные через подрядчика сундуки с разными предметами сгорели в селе Подсолнечном", в 60 верстах от Москвы. Оказалось, что наши сундуки следовали с транспортом хлопчатой бумаги.
При остановке на ночь подводы были поставлены на двор корчмы. Последняя загорелась и большая часть подвод сделалась жертвою пламени. Из всего значительного числа наших сундуков уцелели только три, которые впоследствии и были доставлены нам из Москвы.
К сожалению, сгорели все мои альбомы и все сувениры моего путешествия за границу, а также сундуки с самыми необходимыми и любимыми вещами моей жены.
Так как при перевозке были допущены разные злоупотребления, то я подал в суд, но из этого ничего не вышло, даже за провоз вещей из Москвы в Чугуев пришлось уплатить вторично. Условие с подрядчиком было написано не по форме.
Более всего поразило меня отношение к делу суда. Беспорядки и незаконные действия в транспорте совершенно не интересовали судей, происхождение пожара также не было разобрано, - решили, что это было несчастье, которое могло случиться с каждым.
Остаток года прошел очень весело. У нас составился большой круг знакомых. Чаще других бывали у нас полковник Клерон (Иван Федорович), француз, бывший лейб-улан, и мой адъютант Хандаков. Брат, стоявший с бригадой недалеко от нас, тоже часто наезжал и останавливался у нас. Новый год встретили у нас в большой веселой компании. В этом году я проехал еще больше верст, чем в предыдущих, а именно 5529 верст.
2-го марта 1851 года я получил для меня очень неприятное приказание - "отправиться в Чугуев и председательствовать в военном суде в деле трех полковников и одного подполковника". Командир 1-й бригады генерал Ознобишин (Юрий Матвеевич), до сих пор исполнявший должность председателя, подал в отставку по болезни.
Суд над полковниками Максимовичем, Бачмановым, Горбуновым и подполковником Миловским длился уже несколько лет.
Они обвинялись в разных нечестных деяниях с провиантом, солдатскими деньгами, обмундированием, в несообщении об умерших и т. п. Они командовали резервными бригадами Кавказской армии, стоявшими на юге России, поэтому приходилось все время сноситься с далеким Кавказом, что и затянуло дело в военном суде на такой долгий срок.
Мне был передан Высочайший приказ "окончить дело до 1 июня 1851 года, по имевшемуся налицо следствию и доказательствам".
Одна краткая опись занимала 4000 написанных страниц, пять аудиторов и 50 писарей были заняты этим делом. При деле еще было тайное следствие, касавшееся брата Максимовича, командовавшего образцовым полком в Петербурге.
Заседая с утра до вечера в суде, я очень редко видел свою семью, остававшуюся в Ново-Борисоглебске. Неудача положительно преследовала эту семью: во время моего отсутствии два младших сына заболели скарлатиной, старшего, Николая, однако, удалось от заразы охранить, поместив его на время к нашему любезному коменданту полковнику Васютинскомѵ.
1 мая дело подвинулось настолько вперед, что можно было прочесть обвиняемым решение суда. Теперь я мог донести инспектору военных поселений графу Никитину, что "судебная работа окончена, что остается только собрать и переплести дела". Для ускорения последней работы граф приказал выслать из поселений несколько переплетчиков.
1 мая над Чугуевым разразилась страшная гроза с ливнем и градом. Вода устремилась по улицам с такою силой, что снесла большой каменный мост и уничтожила сады. В этот день утонуло 52 коровы. Гроза длилась от 6 до 9 часов вечера. Я в жизни своей не испытал ничего подобного.
29 мая все делопроизводство было окончено, 52 тома были уложены в сундуки и на трех тройках отправлены в аудиторский департамент.
Приговор суда был следующий: три полковника лишались всех прав состояния и подвергались разжалованию в рядовые, Максимович был кроме того приговорен к 8 годам каторги (Государь сбавил ему этот срок на 4 года): подполковник был также лишен прав состояния и разжалован в рядовые.
Я не хочу здесь разбирать их дела, но должен сознаться, что наказание было ими вполне заслужено, в особенности Максимовичем, совершившим неслыханные преступления по службе. 31 мая я возвратился в свою бригаду.
В конце июля 1851 года в Москве с большой торжественностью праздновалось 25-тилетие со дня коронования императора Николая, и наш корпусный командир генерал Гельфрейх поехал в Москву. Начальник дивизии временно командовал корпусом, a я дивизией. Так как весь корпус был в сборе, то и мы отпраздновали этот день парадом, большим балом и иллюминацией.
Сейчас же по возвращении в Ново-Борисоглебск меня постигло большое горе, пришлось лишиться моего бригадного адъютанта Хандакова, умершего от болезни сердца, которою он давно страдал. На его место был назначен поручик Гревс.
В первых, числах октября нам сообщили печальную весть о кончине моего тестя генерала от инфантерии барона Дризена (Федор Васильевич), директора капитула Российских орденов, умершего 30-го сентября в Петербурге. Тело его было перевезено в Митаву и похоронено в родовом склепе баронов Дризен.
17 ноября уланский принца Александра Гессенского полк получил приказание именоваться впредь Борисоглебским уланским полком. Оказалось, что император Николай лишил принца шефства и чина генерал-майора за то, что тот против его воли женился на фрейлине графине Юлии Гауке, сестре моей племянницы, баронессы Эмилии Штакельберг-Лилиенбах.
Она получила в Гессене титул княгини Баттенберг. Принц, после этого был принужден покинуть Россию.
В этом году одна смерть следовала за другой: 12 декабря мы получили от сестры Софии извещение о смерти племянницы Анны, младшей дочери брата Карла.
1852 год. Январь этого года принес нам массу служебных перемен. Начальник дивизии Пиллар сообщил мне письмом, что "решено уменьшить численность кавалерии, причем в числе прочих, - предназначена к расформированию и моя бригада".
При этом он приказал ремонтерам прекратить закупку лошадей и вернуться в полки. То же самое должно было произойти и в 6-ой легкой кавалерийской дивизии. Ее первая уланская бригада уничтожалась и должна была быть заменена в дивизии нашей 1-ой бригадой.
Уланская дивизия перестала существовать.
31 декабря 1851 года я был зачислен по кавалерии, но уже на следующий день, 1-го январи 1852 года был назначен командиром 2-ой бригады 1-ой кирасирской дивизии на место моего брата Карла, в свою очередь перемещённого в командиры 1-ой бригады 1-ой легкой кавалерийской дивизии в Вильно. Эту новость брат узнал только 15-го числа у нас и был этим крайне поражен.
Так как я перешел теперь в кирасиры, а брат в легкую кавалерию, то мы тут же обменялись верховыми лошадьми, подходящими к тому роду службы, в который переходили.
Другие публикации:
- Государь с русскими недостатками и русскими достоинствами (Записка графини А. Д. Блудовой на 25-летие царствования Николая Павловича (1850))