Я хорошо помню тот вечер, когда поставила точку. Мы с Сергеем прожили вместе больше десяти лет — со свадьбой, ипотекой, рождением дочки и всеми радостями, которые потом превратились в бесконечные ссоры. Я устала быть вечным посредником между его капризами и нашей реальной жизнью. Когда он хлопнул дверью и ушёл к другой женщине, я стояла у окна и повторяла про себя: никогда больше.
Тогда мне казалось, что эта клятва — единственная защита от боли. Я построю мир, где будет только я и моя дочь. Мы справимся. Мы никому не должны.
Прошло три года. Я научилась жить без мужа, выплатила часть кредита, поднимала Свету одна. Работала переводчицей на дому: ночами корпела над текстами, днём — готовила, проверяла уроки, таскала сумки из магазина. Иногда казалось, что у меня выросли крылья из усталости, но опускать руки было нельзя.
Света тоже изменилась. Ей уже семнадцать, она взрослеет, становится похожа на меня в её возрасте — только взгляд у неё острее. Иногда мне кажется, что она злее на весь мир, чем я когда-то. И я понимаю почему: ведь она была свидетелем всех наших ссор, слышала, как мы кричали друг на друга, видела мои слёзы.
— Мам, — сказала она как-то, — только не говори, что ты снова собираешься влюбляться.
— Да мне это и в голову не приходит, — ответила я, хотя внутри кольнуло.
Судьба любит шутить.
В больницу мы попали весной, когда у Светы начались жалобы на сердце. Врач, который нас принимал, оказался не тем суровым и холодным человеком, каким я привыкла представлять кардиологов. Олег. Высокий, подтянутый, с усталыми глазами, в которых пряталась какая-то внутренняя мягкость. Он разговаривал не с позиции «я врач — вы пациент», а как будто хотел услышать и понять.
— У подростков такое бывает, — сказал он спокойно, просматривая результаты. — Ничего страшного. Но обследование пройти стоит. И не волнуйтесь так, — он посмотрел прямо на меня, и я почему-то смутилась.
С того дня мы начали пересекаться чаще. То анализы, то консультации. Света шутила, что мама «слишком часто задаёт вопросы врачу», но я понимала: дело не только в диагнозе. С ним было легко говорить.
Я долго держала оборону. Напоминала себе: у него наверняка есть семья, я не могу снова пройти тот же путь. Но однажды он сам сказал:
— Я вдовец. Живу с дочкой, ей десять лет. С Катей бывает нелегко, но она у меня добрая, любопытная, вся в маму.
Он говорил просто, без жалоб. И я впервые за три года почувствовала: передо мной человек, который знает боль потерь, но не прячет её за масками.
Когда он пригласил меня на прогулку, я хотела отказаться. Но вместо этого услышала свой голос:
— Хорошо.
И уже вечером мы сидели на скамейке возле парка, пили кофе из бумажных стаканов и разговаривали. О фильмах, о работе, о детях. Ничего особенного. Но когда я вернулась домой, Света сразу спросила:
— Мам, где ты была?
— На встрече, — ответила я уклончиво.
Она прищурилась и сказала:
— Только не говори, что с мужчиной.
Я замолчала. И впервые за долгое время не почувствовала ни вины, ни страха. Только тихое волнение.
С каждой новой встречей с Олегом я замечала: мир вокруг становится другим. Он умел слушать. Не перебивал, не спорил ради спора, не делал вид, что занят. Просто сидел, смотрел своими ясными глазами и слышал каждое моё слово.
Мы встретились пару раз после работы — якобы случайно оказались в одном кафе, потом пошли пешком по вечерней набережной. С ним было спокойно, тихо и тепло, словно я наконец выдохнула после долгого бега.
Иногда он рассказывал о своей дочке Кате. Ей было десять, она училась играть на пианино и каждую субботу рисовала мелками на асфальте перед домом. Олег говорил о ней с нежностью, от которой у меня сжималось сердце. Я смотрела и думала: вот она, настоящая забота, не напускная, а естественная, как дыхание.
Дома, конечно, всё было иначе.
— Мам, — сказала Света, когда я пришла поздно вечером, — я ведь всё вижу. Ты стала улыбаться по-другому. И телефон свой всё время держишь при себе.
Она сидела за столом с тетрадкой, делала математику. В её глазах было что-то тревожное.
— Ты боишься, что я уйду? — спросила я.
— Я боюсь, что ты опять будешь плакать по ночам, — тихо ответила она. — Я не хочу снова это видеть.
Я присела рядом, погладила её волосы.
— Это не то же самое, доченька. Он другой. Но я понимаю твои страхи.
Она пожала плечами, но глаза её потеплели. Всё равно между нами повисла тень — тень прошлого, от которой я никак не могла избавиться.
В начале осени нас пригласили на дачу общие друзья. Я поехала со Светой, Олег привёз Катю. Сначала всё было просто: шашлыки, запах дыма, детский смех. Девочки играли на качелях, но вскоре между ними вспыхнула ссора из-за куклы.
— Она мне не мама! — резко бросила Света, отбирая игрушку.
У меня в груди всё сжалось. Катя замерла, глаза её наполнились слезами. Я поспешила их разнять, но слова дочери прозвучали громко и обидно. Олег отвёл её в сторону, обнял, что-то шептал.
Я смотрела на эту картину и понимала: вот он, наш главный страх. Не мнение соседей, не чужие взгляды, а дети. Их чувства, их боль.
Вечером, когда мы с Олегом остались одни на веранде, он сказал:
— Мы можем не торопиться. Но я не отступлю. Я хочу, чтобы у нас получилось. Хочу, чтобы и твоя дочь, и моя приняли нас.
Я молча кивнула, глядя на звёзды. Внутри всё спорило: одна часть меня кричала «беги», другая шептала «остановись, доверься». И впервые я позволила себе подумать: а что, если счастье ещё возможно?
После дачи отношения стали другими. Вздохи по ночам сменились разговорами. Олег не торопил, не уговаривал, но его присутствие стало чем-то привычным, почти необходимым. Я ловила себя на том, что жду его звонка, считаю дни до встреч, улыбаюсь, когда вижу имя «Олег» на экране телефона.
Света всё ещё хмурилась, но постепенно её жёсткость смягчалась. Несколько раз мы случайно пересеклись с Катей — в парке, на катке. Девочки сперва держались по разные стороны площадки, но любопытство взяло своё. Катя протянула Свете варежку:
— Хочешь, я тебя научу крутиться на льду?
Света закатила глаза, но встала рядом. Я с замиранием сердца смотрела, как моя дочь, такая взрослая и строгая, всё же не удержалась от улыбки, когда они вместе покружились, держась за руки.
Вечером, когда мы собирали вещи, я прошептала:
— Я, наверное, уйду. Я не смогу больше так.
Олег обернулся и тихо сказал:
— Если уйдёшь, я уйду с тобой. Я не хочу прятаться. Я хочу быть рядом.
Я посмотрела ему в глаза и впервые за три года ощутила, как уходит тяжесть изнутри. Там, где было пусто, вдруг стало тепло.
Я вспомнила ту давнюю клятву — «никогда больше». И поняла: она была произнесена от боли, а не от силы. Настоящая сила — решиться снова довериться.
Прошло несколько недель. Сплетни стихли. Света всё ещё смотрела на нас с настороженностью, но уже не отталкивала Катю, а иногда даже смеялась с ней над учебниками. Мы с Олегом всё чаще собирались вместе всей четвёркой: гуляли, готовили ужины, ездили в парк.
В один из тёплых осенних дней мы поехали на дачу к друзьям. Солнце светило ярко, воздух был прозрачным, пахло яблоками и свежей травой. Олег забивал новые доски в забор, я подавала их ему, а девочки носились вокруг с мячом, смеясь и споря, кто быстрее.
Я смотрела на эту картину и думала: разве это не то, о чём я всегда мечтала? Не роскошные рестораны, не громкие признания, а вот этот смех, запах дерева, солнце в его волосах с сединой. И уверенность, что рядом человек, который не убежит при первой трудности.
Я вздохнула, вытирая ладонью пот со лба, и улыбнулась.
— Ну что, партнёр, — сказала я, подавая ему следующую доску, — кажется, мы неплохая команда.
Олег посмотрел на меня серьёзно и мягко одновременно.
— Марина, может, пора перестать прятаться? Пора назвать вещи своими именами?
Я замолчала. Внутри всё дрогнуло. Я вспомнила, как клялась никогда больше не выходить замуж. Но теперь эта клятва казалась детской. Я взглянула на него, потом на девочек, бегущих по траве.
— Пожалуй, да, — тихо сказала я. — Пора.
Он протянул руку, и я вложила в неё свою. И в этот момент солнечный свет, смех детей и запах свежего дерева вдруг сложились в одно — в ощущение дома. Моего нового дома.
Подпишитесь! будет интересно!
Вам может понравится: