Солнечный свет, густой и плотный, как жидкое золото, заливал просторную мастерскую, пылинки танцевали в его лучах, словно живые. Артём стоял у мольберта, замерший с кистью в руке. На холсте проступали очертания старой керамической вазы — той самой, с почти незаметной трещинкой у горлышка, которую они с Софией купили на блошином рынке вскоре после знакомства. Она тогда сказала, что совершенство скучно, а изъян придает вещи душу. Он писал эту вазу неделю, пытаясь ухватить не форму, а то самое ощущение — хрупкой, поврежденной, но все еще прекрасной цельности.
— Опять здесь увяз? — голос Софии прозвучал с порога мягко, без упрека, но в нем угадывалась легкая тревога.
Он не оборачивался, делая последний мазок. Только плечи его напряглись.
— Через сорок минут открытие, — напомнила она, входя в мастерскую. Ее шаги по деревянному полу были почти бесшумными. — Ты как? Готов к триумфу?
Артём отложил кисть, снял запачканный краской фартук и наконец повернулся. Она стояла, прислонившись к косяку, в простом черном платье, которое делало ее похожей на героиню старого артхаусного фильма. Влажные волосы были собраны в небрежный пучок, на щеках играл румянец. Она была воплощением жизни, которая бурлила где-то за стенами его убежища.
— Как там наш именинник? — спросил он, отряхивая руки тряпкой.
— Дмитрий? На взводе, — она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики морщинок. — Катастрофа с вином. Поставщик перепутал заказ, привез какую-то кислятину. Он уже третий час обзванивает все винные в городе.
Имя «Дмитрий» прозвучало для Артёма как щелчок выключателя. Внутри что-то съежилось, холодной волной прокатившись по телу. Дмитрий. Владелец той самой кофейни «Под старой плитой», где сегодня должна была открыться его, артёмова, выставка. Старый друг Софии. Очень старый и, как ему lately казалось, слишком близкий друг.
— Справится, — буркнул Артём, отворачиваясь к раковине, чтобы скрыть внезапную гримасу раздражения. — Дима у нас человек-оркестр. Мастер на все руки.
Он поймал ее взгляд в отражении оконного стекла — внимательный, слегка настороженный. Она что-то слышала в его голосе, но промолчала. Молчание стало их новым, опасным языком.
Они собирались молча. Он надевал свой единственный приличный пиджак, купленный еще к свадьбе, она поправляла стрелки на глазах дрогнувшей рукой. Воздух в спальне был густым и недвижимым, словно перед грозой.
В кофейне царило приглушенное оживление. Гости перетекали от столиков к стенам, где висели его работы — пейзажи заброшенных окраин, портреты стариков с глазами, в которых читалась целая жизнь, и те самые натюрморты, где главной героиней была старая, потрескавшаяся посуда. Артём стоял в стороне, с бокалом того самого, с таким трудом найденного вина, и старался не выдавать своего смятения. Пять лет он ждал этого вечера. Пять лет писал в стол, точнее, в свою мастерскую, изредка продавая работы за копейки знакомым. И вот — его персональная выставка. И все это — заслуга Софии. Это она уговорила скептически настроенного Дмитрия выделить стены, она написала тексты для афиш и приглашений, она договорилась о приходе нескольких влиятельных критиков.
София парила в центре зала — улыбчивая, сияющая, невероятно красивая. Она ловила на себе восхищенные взгляды, и он должен был чувствовать гордость. Но чувствовал лишь тошнотворный ком тревоги под ложечкой.
Он поймал себя на том, что следит не за реакцией людей на свои картины, а исключительно за ней. Вот она засмеялась, что-то говоря Дмитрию. Тот, смеясь в ответ, положил ей руку на плечо, чтобы перекричать шум толпы. Артём замер. Пальцы сами сжали тонкую ножку бокала так, что костяшки побелели. В голове пронеслось: «Почему так свободно? Почему он может?».
София поймала его взгляд через головы гостей, улыбнулась ему особой, только им двоим понятной улыбкой и что-то сказала Дмитрию. Тот кивнул и отошел к буфету. Она направилась к Артёму, легко лавируя между столиками.
— Ну как? — спросила она, беря его под руку. Ее пальцы были прохладными. — Доволен? Народу много.
— Да, — он заставил себя улыбнуться. — Все здорово. Ты молодец.
— Это все Дмитрий, — она легко бросила, обводя зал восхищенным взглядом. — Он же гений организации. Без него мы бы никогда не справились.
И снова — это имя. Как удар тупым ножом. Он промолчал, сделав глоток вина. Оно отдавало на языке дешевой кислотой.
Путь домой в такси прошел в молчании. София смотрела в окно на уплывающие огни города, он — на ее отражение в темном стекле. Трещина дала о себе знать.
Он начал разговор, когда она, уже дома, снимала туфли в прихожей.
— Вы с Димой сегодня seemed очень оживленными, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, как констатация факта.
София, снимавшая вторую туфлю, замерла на секунду. Потом выпрямилась и посмотрела на него. В ее глазах читалось недоумение.
— Ну… да. Естественно. Он же хозяин, ему приходится со всеми общаться. А что?
— Да ничего. Просто заметил. кажется, очень близки. Слишком уж легко вы друг с другом.
Она нахмурилась, отложив туфлю в сторону.
— Артём, мы с Димой знакомы со времен университета. Он как брат. Или тебя что-то беспокоит? Может, сказать прямо?
«Да всё! Всё меня беспокоит! — проревело у него внутри. — Твой смех, твои взгляды, твоя легкость с ним!». Но вслух он выдавил: — Нет, конечно. Просто… показалось. Забудь.
С этого «показалось» и началось его медленное, мучительное погружение в пучину. Он стал замечать малейшие детали. Как часто в ее рассказах о прошедшем дне мелькало имя Дмитрия. Как оживлялось ее лицо, когда тот звонил по какому-нибудь дурацкому рабочему поводу. Как они могли болтать по телефону двадцать минут, обсуждая сорта кофе или расписание электричек.
Он начал вести расследование. Сначала безобидное — просматривал их общий чат, где обсуждались даты, сметы и списки гостей. Потом — зашел на страницу Дмитрия в соцсетях и провел там полтора часа, листая фото за несколько лет вглубь, выискивая намеки, скрытые послания, следы лжи. Не нашел ничего, кроме бесконечных фото с его женой и двумя детьми. Это не успокоило, а лишь подлило масла в огонь: значит, он умеет хорошо скрываться.
Однажды София задержалась на работе — принимали новую партию экспонатов для галереи. Телефон ее разрядился. Она вернулась затемно, смертельно уставшая, мечтая только о горячем душе и чашке чая.
Артём встретил ее в прихожей. Он не кричал. Он молчал. И это молчание было громче любого крика. Оно висело между ними тяжелой, непроглядной завесой.
— Что случилось? — спросила она, считывая его напряжение всем нутром.
— Где ты была? — его голос прозвучал глухо, из какого-то подвала.
— На работе, Артём. Приемка коллекции, я же говорила утром.
— Телефон не отвечал.
— Сел. Я забыла зарядку. Извини, я не специально.
Он развернулся и ушел в мастерскую, громко захлопнув за собой дверь. Она осталась стоять одна посреди прихожей, с дамокловым мечом необъяснимой вины на шее.
Ее мир, некогда такой яркий и широкий, начал неумолимо сужаться, как шагреневая кожа. Он все чаще высказывался о ее друзьях, особенно о Карине — ее лучшей подруге, резкой и прямолинейной журналистке, которая, по его словам, «плохо на нее влияет» и «настраивает против него». София, сама того не замечая, стала реже звонить Карине, отменять их традиционные субботние бранчи, ссылаясь на усталость или внезапные дела.
Как-то раз Карина заявилась без предупреждения. Застала Софию на кухне — та стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле с пустым, отсутствующим взглядом.
— Ты кто такая и куда дела мою лучшую подругу? — с порога огорошила Карина, скидывая мокрое пальто на стул.
София вздрогнула и обернулась. На ее лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Привет, — она слабо улыбнулась. — Готовлю.
— А где твой надзиратель? — Карина окинула взглядом квартиру.
— В мастерской. Работает.
Карина плюхнулась на табурет и уставилась на подругу испепеляющим взглядом.
— Сонь, с тобой все в порядке? Ты как будто в панцирь какой-то спряталась. Исчезла.
София хотела ответить, что все прекрасно, что она просто устала, но слова застряли в горле. Вместо них из глаз потекли тихие, горькие слезы, которые она копила в себе несколько месяцев.
— Он… Он просто ревнует, — прошептала она, отворачиваясь к плите. — Постоянно. Без всякого повода. И мне так тяжело, Карин. Я словно по канату хожу, стараясь не оступиться.
— Это не ревность! — резко, почти зло перебила ее Карина. — Это самая настоящая психологическая диверсия! Он заставляет тебя чувствовать себя виноватой за то, чего ты не делала! Он изолирует тебя от всех, кто тебе дорог! Ты живешь в его сюрреалистичном, больном мире и начинаешь в нем задыхаться!
София молчала, смотря на кипящий суп. Она не хотела в это верить. Ведь он же любит ее. Он просто боится ее потерять.
Кульминация наступила на следующей выставке, тоже в кофейне Дмитрия. Артём стоял, прислонившись к стене, нервный и натянутый, как струна. Дмитрий, желая его подбодрить, подошел, похвалил одну из новых работ — мрачноватый, но мощный натюрморт с разбитой тарелкой — и по-дружески, совсем легонько, хлопнул его по плечу.
Артём вздрогнул, как от удара током. Вся ярость, все подозрения, весь накопившийся страх вырвались наружу с сокрушительной силой.
— Не трогай меня! — его голос прозвучал грубо и оглушительно громко, заставив замолчать ближайших гостей. — Хватит уже этого дешевого спектакля!
Дмитрий отшатнулся, растерянно подняв руки в умиротворяющем жесте.
— Артём, дружище, я не хотел… Я просто…
— Я тебе не дружище! — прошипел Артём, его лицо перекосилось от ненависти. — И ты прекрасно знаешь почему!
София подбежала к ним, белая как полотно, с огромными испуганными глазами.
— Артём, что ты делаешь? Успокойся! Ради бога!
— А ты сразу на его защиту встаешь? — он перевел на нее воспаленный, дикий взгляд. — Ну конечно! Я так и знал! Вы там уже, наверное, все обо мне решили!
Не дав ей сказать ни слова, он развернулся и стремительно вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах. Вечер был безнадежно испорчен.
Дома они молчали. Артём ждал — слёз, оправданий, криков, обвинений. Но София просто сидела на краю дивана в гостиной, и в ее глазах он увидел не злость, а бесконечную, всепоглощающую усталость. И что-то еще — жалость. Это было хуже всего.
— Все, — тихо сказала она, не глядя на него. — Хватит. Я больше не могу.
— Что «все»? — он попытался приблизиться, взять ее за руку, но она резко отдернула ее, как от огня.
— Все это. Эти вечные подозрения. Эта пытка недоверием. Ты своими руками уничтожаешь нас. И себя заодно.
Он хотел закричать, что это она все уничтожила своим поведением, своим флиртом, своими тайными переглядываниями с этим придурком. Но слова застряли в горле. Вдруг, с ужасающей ясностью, он увидел себя со стороны — жалкого, затравленного параноика, устраивающего истерики на пустом месте.
— Я… Я не хочу терять тебя, — выдохнул он, и его голос сорвался на жалкую, детскую нотку.
— Ты уже потерял меня, Артём, — она говорила все так же тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты сам оттолкнул меня. Своими фантазиями. Своими больными домыслами. Ты потерял меня тогда, когда перестал доверять.
Она не ушла к Карине. Она осталась в квартире, но на следующее же утро перевезла свои вещи в гостиную, превратившуюся в спальню. Наступили дни тягостного, неловкого молчания. Они избегали друг друга, как чужие люди, вынужденные делить одно пространство. Звук щелчка замка в ее комнате по ночам резал ему сердце острее любого ножа.
Артём не мог работать. Он часами сидел в мастерской перед незаконченным натюрмортом с той самой треснутой вазой. Трещина на холсте, которую он когда-то считал изюминкой, теперь казалась ему зловещим символом — всего, что пошло не так, всего, что было безвозвратно испорчено.
Он вспоминал отца. Вспоминал, как тот ушел к другой женщине, когда Артёму было пятнадцать. Как мама плакала ночами, а он, подросток, лежал у себя в комнате и сжимал кулаки, клялся себе, что никогда не будет таким — слабым, ненадежным, неспособным удержать любовь. И он стал другим. Стал тем, кто душит любовь в зародыше, от страха, что ее у него отнимут.
Через несколько дней такого молчаливого ада он не выдержал. Он нашел ее в гостиной. Она сидела в кресле, укутавшись в плед, и читала, но взгляд ее был пустым.
— Соф… — он сел напротив на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я… я все это время думал.
Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни любви — лишь усталое ожидание.
— Я вспоминал отца, — голос его дрожал, он не мог его контролировать. — Он ушел к другой, когда мне было пятнадцать. Мама сломалась и так и не оправилась. А я… я всю жизнь боялся стать таким же. Слабым. Неспособным удержать то, что дорого. И я стал. Стал хуже. Он хотя бы изменил с реальной женщиной. А я разрушил все из-за призраков. Из-за теней, которые сам же и придумал.
Он плакал. Горько, по-детски беспомощно, не пытаясь вытереть слезы. Он не плакал годами.
— Я записался к психологу, — выдохнул он, когда немного успокоился. — Не для того, чтобы вернуть тебя. А для себя. Потому что иначе я просто сойду с ума. Я должен понять, что со мной не так.
София смотрела на него. И в ее глазах он наконец увидел не жалость, а что-то другое — понимание? Грусть? Отголосок той нежности, что была между ними когда-то.
— Я не знаю, сможем ли мы что-то исправить, Артём, — тихо сказала она. — Слишком много боли. Слишком много ран. Я не знаю, смогу ли я снова доверять тебе. Смогу ли вообще когда-нибудь доверять.
Он кивнул, готовый к любому приговору.
— Но… — она сделала паузу, подбирая слова. — Но я готова попробовать. Попробовать начать разговор. Сначала. С чистого листа. Без упреков и обвинений. Но только если ты… если ты действительно будешь работать над этим. Над собой.
Их путь только начинался. Он обещал быть долгим и трудным. Но впервые за многие месяцы в воздухе витал не запах страха, а слабый, едва уловимый аромат надежды.
Подпишитесь!