Глава, в которой наш герой гуляет по историческим местам,
знакомится с жизнью восточных немцев и ждет появления
капитализма.
Громобоеву было скучно и довольно неуютно обитать
одному в этом готическом замке, в прошлом культовом сооружении, поэтому он пригласил составить компанию для
проживания капитана Чернова. Можно ведь пожить коммуной, пока жены не приехали. А чтоб приятелям уж совсем
было не скучно, к ним подселился Андрюха Кожемяка —
помощник начальника штаба полка по строевой, как и они
вновь прибывший, и тоже из Ленинградского округа. Капитаны Чернов и Кожемяка были шапочно знакомы еще по
прежнему месту службы и вместе прибыли в часть. В итоге
получилась не квартира, а мини-общага.
К ним на огонек каждый вечер заглядывали то Толстобрюхов, то Странко, порой забегал мимоходом комбат, а то
собиралась и вся веселая гоп-компания. Временные холостяки накупили объемную хозяйственную сумку немецких
вин на пробу и пару ящиков разнообразного пива. Комбат
Перепутенко не одобрил выбора. Он внимательно изучил
бутылочные этикетки десертных и сухих вин, крякнул и с
презрением покачал головой:
— Вы сду@рели, чи шо? Хто ж пье эту сладкую и кислую
бурду? Так дело не пойдет!
Подполковник достал вместительный лопатник и протянул Эдику деньги:
— Вот тоби марки — купи нормального питья! Потом сочтемся…
Пришлось Громобоеву докупать коньяк и водку, пополнить бар-холодильник.
— Вот це другое дело! — обрадовался комбат, заглянувший следующим вечером к ним в «коммуну». — А то не
знаешь, заходить к вам чи ни. Чисто як дамочки форсите.
— Павел Степанович, нам хотелось попробовать настоящих вин, провести, так сказать, дегустацию, — оправдывался Эдуард.
— Та шо тут дэгустироваты? Обыкновенное кислое пойло, а коли питы, так питы! — внушительно изрек комбат и
одним глотком залудил стопку водки.
— Вино по пять марок — пойло? — возмутился Кожемяка. — Ну, знаете ли…
— И знать не хочу! — отрезал комбат. — Наливай горилки, а то уйду!
Соседями Громобоева в этой старой соборной башне
были три семьи, две жили этажом выше, и вход к ним был
с другой стороны, а рядом на площадке обитала довольно
своеобразная и странная семейка. Глава этого семейства артиллерийский капитан Вася Черкасов был сильно контужен
в Афгане, любил выпить и жене своей уделял внимания постольку-поскольку. Зато эта Элеонора, а попросту Эллочка,
наоборот, усердно интересовалась мужчинами и даже попыталась навязать свои услуги трем холостякующим капитанам.
Однажды поздно вечером, уже хорошо подвыпив, она
пришла попросить сигаретку и огоньку. Одета Эллочка была
в почти прозрачный и невесомый халатик, уставилась на початую бутылку вина и замялась у порога. Пришлось предложить присоединиться к компании, неудобно обижать даму.
Одним стаканом капитаны отделаться не смогли и достали
вторую бутылку «Рейнского». Дамочка бесцеремонно уселась на табурет, забросила бесстыже ногу на ногу, халатик,
естественно, распахнулся и обнажился животик и заманчивая промежность пониже его. Эллочка притворно ойкнула,
но вместо того, чтоб прикрыться, наоборот, раздвинула пошире ножки, показав коротко подстриженный подшерсток
пониже пупка. Понятное дело, глупо, отправляясь к холостякующим мужикам, натягивать на тело трусики, зачем в
случае чего терять драгоценное время…
— Парни, хотите? Будете? Ну же… смелее! — проявила
настойчивость Эллочка, покачиваясь на табурете и нахально
поглядывая на соседей сквозь стекла очков. — Хоть по одному, хоть все сразу. Почти даром, всего двадцатка, и можно
драть меня до самого утра и во все пихательные отверстия…
— Гм-гм… Денег нет, — за всех ответил, прокашлявшись,
Чернов.
— Как хотите. Но я в кредит не даю, — пробурчала недовольная Эллочка.
Капитаны нервно хохотнули, но, несмотря на соблазн,
все же отказались от ее навязчивых услуг — и денег нет, да
и мало ли чем соседка может их наградить…
Так что соседи у Громобоева были своеобразные и шумные, частенько слышны были вопли и визги даже сквозь
толстую кирпичную стенку. Регулярные потасовки порой
переходили из квартиры на площадку или даже во дворик
и завершались руганью под большущим старым кленом.
Обычно на шум прибегали дежурный по полку и патруль,
чету Черкасовых урезонивали, и те возвращались в дом.
Васю Черкасова интересовали лишь маленький сынишка
да длинная, тощая, темно-коричневая собака-такса. Сын удостаивался внимания по трезвости, а таксу Марту сосед-артиллерист обожал, кормил вкусностями, играл с ней и регулярно
выгуливал. Вася купил ее за большие деньги у знакомых немцев и регулярно дрессировал. Из-за Черкасова и его таксы на
территории полка почти не было кошек. Как пояснял Черкасов
своим изумленным соседям, он при помощи таксы собирался
выживать в голодающей России: охотиться на лис, зайцев и
прочих зверей. А пока дичью были немецкие и полковые кошачьи. И верно говорят офицеры в полку, что Вася был сильно контужен на войне, что с него, убогого, взять…
А страшненькая, очкастая, тощая Эллочка вместе с более
молодой и гораздо более симпатичной подружкой блондиночкой Маринкой, женой лейтенанта-медика, тем временем
освоили новый бизнес. С утра пораньше отправлялись на
подработку на вокзал. Как говорится, пока мужья пили и
пропадали на службе, ветреные полковые дамочки подрабатывали чем могли и как могли…
Характер заработка был прост и одновременно тяжел. Эта
парочка садилась в пригородные и дальние поезда и каталась
туда-сюда. Бизнес продвигался успешно: минет по-быстрому
пьяненьким работягам и прыщавым юнцам, секс с остро нуждающимися в нем похотливыми пассажирами в степенном
возрасте. Тело ежедневно неоднократно шло в дело: стоя в
тамбуре, сидя на лавке, лежа на лавке. Девицы несли и убытки, потому что давали мзду полицейским, кондукторам и делились с мужьями, чтобы те особо не выступали. Но большую часть марок они оставляли себе на тряпки и косметику.
Вечером возвращались усталые и довольные, прикупив
спиртного и закуски, и громко похвалялись трудовыми подвигами, ничуть не стесняясь ни мужей, ни соседей. А затем
Вася, обычно хорошо подвыпив за счет заработка своей Эллочки и дойдя до нужной кондиции, принимался учить ее
уму-разуму, бить руками и ногами, а также колотил чем попадало под руку: от шланга до скалки.
— Скотина, — визжала соседка в истерике, — я же теперь
ни прилечь, ни присесть не смогу!!!
— А ты не присаживайся и не подкладывайся, стоя работай! — ухмылялся Вася и продолжал методично воспитывать распутную жену…
Майор Странко каждый день как автомат, по часам, отправлялся на вокзал встречать супругу. На третий день пребывания в полку Эдик увязался за ним, хотелось оглядеться, посмотреть поближе, как живут немцы.
— Пошли, конечно, вдвоем веселее гулять, — не возражал
Владимир. — И расскажу о городе, и достопримечательности покажу.
Они вышли через второй тыловой КПП, завернули за
угол и сразу очутились перед старинным замком. Перешли
через мост над ручьем, который в свое время был рвом с
водой, прошли через каменную арку в распахнутые крепостные ворота и оказались во дворе хорошо сохранившегося
замка. Капитан с волнением в сердце ступал по мощенным
булыжником кривым дорожкам.
— Наверное, по ним ходила в детстве юная целомудренная Катерина? Думаю, это именно эти камни с тех пор уцелели и сохранились, и они должны помнить отпечатки ее
ног! — восторженно восклицал то и дело романтичный Громобоев. — Володя, как думаешь, ведь наверняка с той поры
брусчатку не перекладывали?
— Вполне возможно, я как-то об этом не задумывался, —
ответил товарищ. — Пошли скорее, а не то опоздаем к поезду! Не последний день в городе, и ты успеешь обнюхать
все эти мхом покрытые камни, исходишь и облазишь все
закоулки!
Они вышли из замка через вторые ворота, расположенные
возле казармы артиллерийского дивизиона, и подошли к перекрестку. Дорога была пуста, но на светофоре горел красный.
— Стой, не позорь меня, и так немцы говорят, что мы
нарушаем порядок. Сейчас загорится зеленый, тогда и пойдем. Видишь, дряхлая старушка стоит рядом и косится на
тебя, резвого и нетерпеливого.
Эдик скосил глаз вправо, действительно, таращится на
него сухощавая старая карга. Громобоев заставил себя стоять столбом рядом со Странко и топтаться на месте, с трудом сдерживая нетерпение. Капитан озирался по сторонам,
видел отсутствие машин во все стороны более чем на километр и чувствовал себя круглым идиотом… А старая немка,
наоборот, одобрительно улыбалась двум дисциплинированным русским офицерам.
— Ну вот! Можешь ведь! — похвалил его зампотех. —
Экзамен на цивилизованного человека ты практически сдал!
Обычно если кто-то бежит через дорогу на красный свет —
русский! Немцы этого не одобряют…
Сослуживцы прошлись вдоль вереницы магазинчиков,
изредка останавливаясь и разглядывая ценники. Стоял субботний вечер, улицы после восемнадцати часов в провинции
пустовали, но витрины закрытых магазинов сияли иллюминацией, приманивая впрок случайных прохожих. За стеклами виднелись полки и стеллажи, которые ломились от
обилия одежды, обуви, вещей и аппаратуры. Продуктовые
магазины соблазняли разнообразием ассортимента: мясные
и рыбные консервы, консервированные овощи и фрукты,
кондитерские изделия, сыры. Никаких признаков дефицита
и кризиса. Лишь колбасные отделы пустовали.
— А почему нет колбас? — поинтересовался Эдик. —
Я вчера видел, что в витрине-холодильнике лежало десятка
два сортов. Закончилась?
— Да нет. Немцы ее на переработку отправляют. Никто
не станет покупать в понедельник лежалый товар с прошлой
недели. Однако скоро всего этого товара в магазинах не будет, — иронично ухмыльнулся Странко.
— Как это не будет?
— Первого июля произойдет объединение валют и единого торгового пространства. И прощай, продукция ГДР!
Эдик недоверчиво покосился на товарища:
— И ничего в лавки не завезут? Не может быть!
— Завезут, но уже капиталистическую продукцию…
— Откуда ты знаешь? Хочешь сказать, немцы настолько
глупы и ломятся на запад, чтобы ухудшить свою жизнь?
— Я этого не говорил. Я сказал — товаров ГДР не будет!
Появится и будет продаваться только то, что изготовлено
в ФРГ! Все будет с новыми лейблами и сделано по иным
технологиям. Мне знакомый немец вчера об этом говорил.
Смотри на цены, запоминай, через пару недель их сравним…
Действительно, примерно через неделю все торговцы закрыли магазины на ремонт. Государственную торговлю приватизировали, меняли витрины, многие сменили персонал,
да и частники старались не отставать. Эдуарду повезло, зарплату за июнь и июль ему не выдали, финансист заявил, что
получка будет новыми деньгами — бундесами, западными
бундесмарками. Громобоев особо и не возражал, он был готов потерпеть, ведь особых расходов у холостяка не было:
питался в столовой по продовольственному аттестату, а пивом угощали приятели.
Советская армия пребывала в нервном напряжении, никто не знал, что делать с накопившимися марками. У всех
только и было разговоров: что предпринять? Тратить? Держать? Немцам уже пообещали поменять по десять тысяч, по
номиналу один к одному, остальное с дисконтом в сторону
уменьшения. А что будет с «оккупационными войсками»?
Громобоев как раз в эти дни отправился становиться на
партучет в штаб дивизии в соседний симпатичный городишко под названием Рослау. Пока он сидел и ждал приема и
оформления документов, машинистки из политотдела шумно
трещали (громче и быстрее пишущих машинок) о скупленных по стоимости в одну марку кофточках и рубашечках.
В свою очередь, инструктор по партучету громко похвалялся купленным по дешевке у приятеля-немца подержанным
«москвичом»: задаром, всего-то за пять тысяч марок!
Наверняка радость дивизионного партийного чиновника
была недолгой, потому что на следующий день пришло сообщение: руководители стран подписали соглашение об обмене денег и граждане, находящиеся в составе советских
войск, были приравнены к немецкому населению. Для многих это известие стало тяжелейшим ударом, потому что последние два месяца они безудержно скупали за бесценок
товары народной промышленности и тратили восточные
марки. И на фига, спрашивается, покупали? Ведь все это
добро местные власти в итоге свезли к нашим частям в качестве гуманитарной помощи! А на десять—двенадцать тысяч марок стало возможным купить новый «опель» или
«форд», за полторы-две тысячи — подержанный! Пусть и
двадцатилетний — но в состоянии гораздо лучшем, чем новая «Волга»! Многие в расстройстве заболели или крепко
запили…
И вот наступило 1 июля. Первая получка была двойной,
и Громобоев сразу набрал дефицитной аппаратуры: видеодвойку, стереосистему, кассет с порнухой, которые завезли
появившиеся откуда-то прохиндеи иммигранты. Этот ушлый народ, бежавший из Советского Союза в прошлом и
позапрошлом десятилетиях, представляющий разные национальные меньшинства СССР, организовал вокруг частей
стихийные рынки. Командиры велели их гнать, приходил
патруль, начальники шумели, пытались употреблять власть,
но что можно сделать на территории чужого государства с
гражданами этой страны или с беженцами? Торговцы отойдут чуть в сторону, вновь развернут лотки, и все дела. Впрочем, командиры и сами регулярно покупали у них «колониальные» товары, ведь у еврейских, армянских и грузинских
иммигрантов вещи были пусть и без гарантии, явная контрабанда, но зато много дешевле, чем в официальных немецких магазинах.
Глава 23. Старинное кладбище.
В этой главе наш герой вновь размышляет над превратностями
истории, вновь сталкивается с равнодушием.
Пока Громобоев холостяковал, у него была масса свободного времени, поэтому он обошел компактный Цербст вдоль
и поперек, за исключением промышленных окраин: сфотографировал памятники, старинные здания, полюбившиеся
пейзажи. Однажды он спросил у зампотеха, что это такое
виднеется вдали, позади парка боевых машин, огороженное
полуразрушенной старой стеной. Странко пояснил, мол, там
кладбище военнопленных, зверски замученных фашистами
в концентрационных лагерях.
Эдик был любопытен и решил проверить, так ли это,
ведь фашисты вроде бы в лагерях трупы сжигали, а тут настоящее огороженное кладбище. Не может такого быть, чтобы
фашисты сохраняли кладбище военнопленных! Громобоев
для начала заглянул в автопарк, отметился, что побеседовал
с механиками, и быстро зашагал по проселочной дороге.
Если кто-то думает, что раз проселок, значит, у тебя под
ногами обязательно гравий, пыль и грязь, то он ошибается.
Проселки наши и немецкие имеют коренное отличие: в Германии проселок не грунтовка, а асфальтированная дорога, с
осевой разметкой, да еще и разметка обочин, и деревья, стоящие вдоль дороги, тоже выкрашены на уровне человеческого роста белой люминесцентной краской, и если ночью
едешь по ней, то мчишься словно в хорошо освещенном
коридоре.
Эдуард за пять минут дошел до заброшенного, уединенного кладбища, отворил покосившуюся решетчатую калитку
на ржавых воротах и проник внутрь. За стеной во все стороны тянулись ровными рядами могильные холмики, поросшие густой травой. Вдоль стен высились раскидистые
многолетние липы, ясени, клены, дубы. Под сенью могучих
деревьев действительно покоились русские воины-мученики. Громобоев окинул взглядом захоронения — не меньше
тысячи! Как много умерших, но ни одной братской могилы,
у всех персональные. Странно! Слишком уж гуманное для
фашистов отношение к военнопленным! Капитан вгляделся
в потемневшие и покрытые плесенью надгробия, многие из
которых заросли мхом. Прочитал и поразился: лейб-гвардии
штабс-капитан, ротмистр, урядник, есаул, унтер-офицер,
нижние чины в звании рядового!..
Затем он приметил на большущем могильном камне хорошо сохранившуюся надпись: «Их благородию господину
полковнику от офицеров и нижних чинов». Фамилии на
могильных камнях чаще были чисто русские: Филатов, Пименов, Лебедев, Алексеев, Попов, но попадались и надгробия люда явно не из простых: Шром, барон Ридигер, Каралис, Зверлинг, Венгловский, Измайлов…
Покоились военнопленные все рядом, вперемешку, не
сор тировали их ни по статусу, ни по рангу, и ни по чину, и
ни по алфавиту. Смерть уравняла всех воинов, и хоронили,
очевидно, по годам. Вот небольшой ряд четырнадцатого
года, следом ряды пятнадцатого, больше всего было могил
шестнадцатого года. Крайняя дата захоронений была датирована апрелем восемнадцатого. Громобоев брел между холмиков не торопясь, читал надписи, размышлял и вдруг наткнулся на однофамильца, а может, и дальнего родственника,
кто его знает? На потускневшей табличке было выбито:
«Георгиевский кавалер, унтер-офицер Гродненского пехотного полка Трофим Громобоев». Ниже даты: родился в 1890,
принял мученическую смерть от ран и болезней в январе
восемнадцатого года. Вот так встреча! Капитан сорвал с десяток полевых цветов и положил на могилу героического
предка-однофамильца. Затем на тропке он нашел старинную
солдатскую медную пуговицу с двуглавым орлом и положил
в карман, словно вещественное доказательство.
«Унтер умер уже после революций и немного не дожил
до перемирия и освобождения. Эх, не повезло бедняге, —
подумал капитан, молча стоя у забытой могилы. — Чудно!
А ведь даже фашисты не сломали это кладбище, не сровняли с землей! А есть ли у нас в России подобные кладбища
павших в Первой мировой войне? Ведь наша история начисто переписана и словно бы началась с белого листа, с
Октябрьской революции семнадцатого года. И где же покоятся все те два миллиона погибших солдат царской армии? Почему они оказались вычеркнутыми из памяти последующих поколений?»
Эдуард с тяжелым сердцем вернулся в автопарк и рассказал о своем любопытном открытии.
— Странно, — хмыкнул Странко. — Почему-то в полку
все уверены, что это кладбище иной войны, последней.
— И неужели никто не удосужился дойти до него и положить цветочки? Хотя бы в День Победы? Привыкли таскать венки к величественным монументам и обелискам…
— Не бубни. Поглядите-ка на него, выискался тут красный следопыт-тимуровец. Чего это ты на меня волну гонишь? Больше всех надо? Люди служат, работают, возможно, текучка их заела.
— А замполит, парторг, комсорг? Им ведь за это деньги
платят! Эти только и горазды, что с трибун болтать об угрозах империалистов. Я там однофамильца нашел, унтера Громобоева. А может быть, даже дальнего родственника или
прапрадеда? Мы ведь живших прежде наших дедушек никого из предков обычно не знаем. Вот ты, например, помнишь имя хоть одного своего прадеда?
— Прадеда, говоришь? А как это хоть одного? Прадед —
он и есть прадед…
— Их, как минимум, должно быть четверо, по папиной
линии и по маминой!
— А-а… ну да, ну да, оно, конечно, верно, — заметно было,
что зампотех явно тужился и напрягал мозг, соображая и
пытаясь вытянуть из глубин памяти хоть какие-то имена. —
Честно — не знаю! Были у меня два дедушки: Миша и Саша.
А по отчеству я их не называл, поэтому… не знаю… И чего
ты пристал ко мне как банный лист! Можно подумать, ты
знаешь прадедов имена!
— Знаю! Василий и Мартемьян! И прапрадедов знаю!
Терентий! А до него был Сафон! А дед Сафон был почти
ровесником Пушкина, даже старше поэта на четыре года!
Вот! Но это по одной родовой ветви, а их ведь должно быть
четыре…
— Врешь поди, на ходу выдумал! Или ты из недобитых
дворян? — не поверил и с подозрением покосился Странко. — Это только графы да бароны племенную родословную
ведут на двести—триста лет назад.
— Увы! Я из самых что ни на есть обычных крестьян!
Только свой род не забыл и помню, мне бабка рассказывала!
Родня была ссыльная, каторжная, беглые, ни царя не любили, ни большевиков. Сибиряки, свободолюбивые вольные
землепашцы! Крепостного рабства не знали, в холопах не
ходили, в отличие от вас! Лишь при Сталине сумели их сковырнуть с земли и пустить по ветру, растоптать в лагерную
пыль. И этот здешний Громобоев с именем Трофим вполне
мог быть нашим родичем. А я не в курсе, кто он, и это меня
злит. А ты никого не помнишь, и тебе пофиг…
— Отстань! Я живу нынешним, а не прошлым! Мне вот,
например, сегодня надо жену встречать, а не по старым
кладбищам шастать да болтать попусту. Бывай!
Странко отодвинул разгорячившегося Эдика в сторону и
зашагал прочь из автопарка в сторону города.
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Продолжение следует.
====================================================== Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Желающие приобрести роман "Морская стража" обращаться n-s.prokudin@yandex.ru ======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================