Глава, в которой наш герой сталкивается с очередным сумасбродным генералом и, несмотря ни на что, добирается до места
службы.
Штаб Третьей Ударной армии размещался в симпатичном комплексе, состоящем из особняков и вилл, огороженных забором с несколькими проходными и контрольно-пропускными пунктами. Видимо, эти строения достались нам
по наследству от частей разгромленного вермахта. Громобоев миновал одно КПП, второе, третье и лишь после этого
оказался в политуправлении. Дежурный майор сказал, что
начальник политуправления генерал Нехайло пожелал побеседовать с новичком лично.
Эдик посидел час в приемной и наконец-то был вызван
на аудиенцию. В огромном кабинете за столом, покрытым
зеленым сукном, восседал дородный генерал-майор со злобными глазами. Сердитый начальник был без кителя, лишь
в рубашке с погонами, он сидел под вентилятором, смотрел
начавшуюся прямую трансляцию заседания Верховного Совета СССР, внимательно вслушивался в слова речи премьер-министра, обливался потом и вытирал лицо и лысину
большим носовым платком. При словах о поэтапном и постепенном переходе экономики на рыночные отношения
генерал Нехайло буквально изрыгнул ругань:
— Ревизионисты! Соглашатели! Предатели! О чем они
говорят?! Товарищ Сталин бы этого премьера давно бы уже
расстрелял…
В мозгу капитана моментально родился афоризм: какой же этот генерал Нехайло? Наоборот, самое настоящее
ха@йло!
Свирепый генерал выключил звук и забросал капитана
вопросами:
— Как поживает мой друг генерал Никулин? Говорят, его
в Главпур переводят? Что нового в округе? Как жизнь в
Ленинграде?
Эдик неопределенно пожал плечами. Откуда он, простой
капитан, мог знать планы руководства по продвижению по
карьерной лестнице своего злейшего врага. А про себя даже
ругнулся: вот ведь каналья этот Никулин, на глазах растет,
шагает вверх по должностям! Ах он сволочь!
— Не могу знать, товарищ генерал, я был два месяца в
отпуске, потом в дороге… В Ленинграде демократы победили на выборах…
— Ах, дер@ьмократы победили! И чему ты радуешься, капитан? А? Отвечай! Хочешь, чтобы я тебя отправил обратно? — вновь раззявил свое ха@йло Нехайло. — Так это мне
легко сделать! Разболтались! Порядка никакого! Встать!
Смирно!
Эдик вскочил и вытянулся во фрунт. Он никак не ожидал такой реакции. Вот же черт, попал так попал, да этот
Нехайло прямо двойник Никулина! Им что, где-то мозги
одинаковой начинкой наполняют?
— Вы спросили, и я ответил! Просто констатировал факт…
— Так я тебя могу сегодня же развернуть обратно домой!
И констатируй дальше свои факты. Присылают черт знает
кого! Хотят разложить последний оплот Советской армии!
Откуда вас таких только берут!
Эдик загрустил. Дело пахло керосином. Он явно попал
из огня да в полымя. Тут, по всему видно, заповедник развитого социализма в худших его идеологических проявлениях. Разозленный, генерал Нехало водрузил тонкие очки
в металлической оправе на хищный нос и уставился сквозь
них, не мигая, на опростоволосившегося капитана.
— Ладно, посмотрим на твое дальнейшее поведение. Я
вижу, что наград у тебя много, думаю, дали их не зря. А лишнюю дурь мы из тебя быстро выбьем! Ступай в кадры! И лучше мне на глаза впредь не попадайся…
Генерал Нехайло вновь включил звук телевизора погромче, от души выругался на реплику какого-то депутата
о частной собственности на землю и предался, видимо, своему излюбленному занятию: слушать трансляцию, быть недовольным, беседовать с телевизором и материться.
Уф! Пронесло! Могло быть и хуже. Итак, пора вновь отправляться в путь. Однако теперь ехать предстояло совсем
недалеко и недолго. Кадровик-майор выдал предписание и
билет в соседний город Цербст, где базировался мотострелковый полк. Громобоев напряг извилины, что-то знакомое
слышалось в названии этого населенного пункта, но никак
не смог припомнить.
«Ладно, на месте разберусь, — решил Эдуард и поспешил
прочь из рассадника сталинизма, размышляя: — Когда же здесь
окончательно демонтируют «железный занавес»? Наверное,
пройдет не один год. Надо скорее из штаба делать ноги!»
Капитану невольно почудился в воздухе посторонний неприятный запах. Словно какой-то тлен.
За время, проведенное в штабе, вокзал и окрестности
опустели, видимо, все пьянчуги выбрали свою предельную
норму алкоголя и разбрелись по домам. Эдик быстро нашел
в расписании нужный номер пригородного поезда и платформу отправления (он уже научился разбираться с вывесками и информационными объявлениями), сел в него и
перевел дух. Этот состав насчитывал всего шесть вагонов,
что-то типа нашей электрички.
Через час движения с остановками на всех полустанках
капитан очутился в городе Цербст, именно там, куда и следовало прибыть. Громобоев вышел из вагона и огляделся.
А куда двигать дальше? Он заметил в конце платформы
низкорослого худощавого майора.
— Дружище! Не подскажешь, как пройти в полк?
Майор оглянулся, посмотрел на Эдика и уточнил:
— Надеюсь, тебе надо в пехотный полк, а не в авиационный? Ибо летуны находятся далеко за городом.
— В пехоту! — обрадованно закивал Эдуард. — Я прибыл
в танковый батальон по замене.
— А-а-а, так ты коллега, — усмехнулся майор, приглядевшись. — Говоришь, что прибыл по замене? Это здорово!
Новый знакомый протянул руку и назвался:
— Владимир Странко! А я зампотех этого танкового батальона. Мы тебя уже заждались!
— Эдуард Громобоев! — ответил Эдик и пожал протянутую руку невысокого майора. — Это точно Цербст? Городок
очень уж маленький. Видимо, глубокое захолустье? Самая
дальняя и тихая окраина Восточной Германии?
— Захолустный? Ну, ты, брат, даешь! Или не знаешь
истории своей родины? Это ведь знаковый город для России! Здесь родилась и выросла самая великая русская императрица! Цербст — родина Екатерины Великой!
— А ты чего топчешься один на вокзале? Неужели меня
поджидал? — Громобоев схитрил и скрыл за вопросами смущение от своего дремучего невежества.
— Конечно нет. Скажешь тоже, делать мне нечего, кроме
как замполитов разных встречать! Я жену жду из Мариуполя, она должна на днях приехать, сообщила о выезде, вот и
хожу регулярно к поездам. Почему-то и сегодня не прибыла.
— Может, поймаем такси? — спросил Эдик, которому
уже надоело тягать свой огромный тяжелый чемодан. —
Руки от него устали…
— Да ладно, не сори деньгами, пригодятся еще для гаштетов, лучше прогуляемся пешочком в часть, тут совсем недалеко. Я тебе помогу.
Майор предложил по очереди, по сто метров, тащить поклажу. Они не спеша прошли через исторический центр, и
по пути Громобоев таращил глаза на разнообразные старинные фасады, на замок, в котором родилась преобразовательница России, на вывески магазинов, на витрины. Под ногами лежала мостовая, выложенная камнем, и подошвы сапог
иногда даже проскальзывали на гладких булыжниках брусчатки, стертых миллионами подошв за многие века.
— Непривычно все? Европа! Ничего, скоро освоишься.
День-другой, пока я холостякую и мне делать нечего, похожу с тобой по городу. Завтра продолжим обзорную экскурсию, если, конечно, ты этого хочешь.
Взмокший Громобоев пыхтел, борясь с тяжелым чемоданом, и поэтому лишь энергично закивал в знак согласия. Тут
взгляд Эдика упал на старые истертые трамвайные рельсы,
словно замурованные в мостовую, которые почему-то резко
обрывались на середине площади, словно их вырвали, украли
и продали.
Он поставил поклажу на брусчатку и, указав пальцем на
транспортный дефект, спросил попутчика:
— У немцев рельсы закончились? Или наши пионеры постарались и стащили на металлолом?
Странко усмехнулся и ответил:
— Да нет, согласно местной легенде, в доме возле ратуши
жила бабушка не то Гиммлера, не то Геринга. Трамвайный
шум ей мешал спать. Высокопоставленный фашистский внучок свою бабушку очень любил и ликвидировал трамвайное
движение в центре. Для старушки наступил покой, а рабочим
стало неудобно добираться на заводы. Может быть, поэтому
в Цербсте зачахла промышленность и в войну его практически не бомбили. Говорят, на него упала всего одна американская авиабомба. Город брали американцы, обошлось без
штурма, поэтому все здания целехонькие. Ну и наши почемуто его тоже не обстреливали, возможно, в память о Екатерине. Потом, когда янки вывели войска, сюда вошли наши
части, ведь эта территория в соответствии с ялтинскими договоренностями о разделе Германии должна была входить в
советскую зону оккупации. Время шло, сменились власти, но
трамваи с тех пор так больше и не ходили через центр.
По прибытии в часть Громобоев представился командованию и первым делом отправился на беседу к замполиту
полка. Подполковник Патрушенко с виду был достаточно
милым дядечкой, широкоплечим, крупноголовым, добродушным. Он сразу побеспокоился о жилье для семьи вновь
прибывшего офицера и пригласил к себе в кабинет заместителя командира полка по тылу.
— Иван Федорович! Что у нас есть свободного в жилом
фонде для заслуженного офицера? Только называй квартиры самые приличные…
— Надо подумать, — сурово сдвинул брови зампотыл, закатил глаза и смешно зашевелил губами. — В четырехкомнатную квартиру предшественника майора Иванова мы его
поселить конечно же не можем.
— Верно, не можем. Эдуард Николаевич, поясняю, майор
Иванов у нас был отец-герой, у него четверо детишек, самая
многодетная семья гарнизона. Вернее, отцом-героем он так
и останется, но уже в России. А у вас, как я понимаю после
ознакомления с личным делом, лишь жена и одна дочь.
Эдик кивнул, а зампотыл продолжил размышления вслух:
— В новом ДОСе квартиры заняты, поэтому если селиться в двухэтажные коттеджи… Но даже не знаю… там любая
квартира нуждается в хорошем ремонте…
— А эсэсовская башня? — спросил Патрушенко.
— Это можно! И точно! На первом этаже освободилась
двухкомнатная, можно хоть сейчас вещи заносить, — обрадовался этой идее зампотыл. — Если нет возражений, тогда
я сейчас же распоряжусь!
— Вот видите, Эдуард Николаевич, как все удачно складывается, квартиру мы вам подыскали прямо рядом со
службой, можно будет больше времени уделять личному составу. Сейчас начальник службы КЭС выдаст ключи, быстро размещайтесь и потом знакомьтесь с батальоном.
— А почему эта башня эсэсовская? — уточнил Громобоев.
Замполит хитро усмехнулся в пышные черные усы и пояснил:
— Вы же рассмотрели архитектуру наших казарм? Они
построены во времена кайзера Вильгельма. А позже тут стоял эсэсовский полк. О-о! Эти стены многое могли бы рассказать… Безмолвная история немецкого милитаризма! Выгляньте в окно, и увидите возле плаца, перед штабом, домик
в готическом стиле. Заметили?
Эдик кивнул, он действительно даже залюбовался, проходя мимо, этим строением из старого красного кирпича,
покрытым коричневой черепицей, с высокой, но словно бы
слегка обрубленной башенкой по центру и с двумя остроконечными башенками пониже по бокам, с флюгерами на
шпилях.
— Ваша квартира будет в боковом флигеле, — уточнил
тыловик и выдал ключи. — Это бывшая военная кирха и
квартира капеллана. После победы наши части, расквартированные здесь, ее немного переоборудовали: снесли крест,
убрали культовые излишества за ненадобностью, разделили
зал на квартиры. Так что теперь это ваше жилье.
Капитан поднялся по трем массивным каменным ступеням под небольшой навес, повернул ржавый ключ в замке
и вошел на лестничную площадку. В этом своеобразном
подъезде на первом этаже был длинный Г-образный коридор, сразу у входа дверь первой квартиры, а в глубине в
дальнем углу виднелась вторая квартира. Он оказался в помещении с высоким сводчатым потолком, пахнуло вековой,
а может быть, и полуторавековой историей.
«Запашок, однако…» — загрустил Громобоев.
Затем Эдуард другим большим ключом открыл внутренний замок и вошел в квартиру. Ого! Да тут настоящий музей! Длинный разветвленный коридор, большая кухня, две
комнаты, совмещенный санузел: раковина, потускневшее от
времени старинное зеркало, массивный унитаз и рядом с
ним огромная проржавевшая ванная. Высоко над головой
нависали серые потолки, в стенах были прорублены высоченные и одновременно узкие четырехметровые окна. Ни
дать ни взять настоящая келья! Полы в квартире местами
были паркетные, местами деревянные, а в кухне и коридоре — бетонные. В углу большой комнаты выпирал встроенный в стену изразцовый камин. И комнаты и кухня чистые,
но абсолютно пустые, даже без казенной мебели, одни лишь
голые стены.
Капитан внес в меньшую комнату чемодан и поспешил в
казарму, знакомиться с батальоном.
Эдик быстро освоился и в полку, и в батальоне, ведь ему
не привыкать менять место службы и вливаться в коллектив. Командиром танкового батальона оказался типичный
хохол: круглолицый, усатый, крупный, пузатый — подполковник по фамилии Перепутенко. Комбат был горласт, криклив и шумен, но на самом деле оказался добрейшей души
человеком. И замкомбата Михаил Толстобрюхов — копия
комбата и внешне, и по характеру. Начальник штаба отсутствовал — он поступал в академию, поэтому за него работал
новичок, который тоже прибыл лишь накануне. Стройный,
рослый, со щегольскими усиками, помощник начштаба капитан Семен Чернов, можно сказать, был земляком Громобоева и приехал сюда из дыры под названием Каменка.
Эдик хорошо знал эту Каменку, бывал в ней много раз. Этот
соседний с его бывшим полком гарнизон находился между
Выборгом и Ленинградом, но добираться до города было
неудобно, да и начальство той дивизии не поощряло и даже
препятствовало посещениям культурных центров, дабы эти
походы в музеи не заканчивались посиделками в разнообразных злачных местах.
Громобоев заикнулся было комбату о приеме должности
у предшественника, на что Перепутенко, разгладив усы, с
ухмылкой ответил:
— Было бы забавно на этот прием должности посмотреть! Наш Алексей Петрович в полку месяца четыре носа
не показывает, все в полях с женой и тремя детьми трудятся…
— Как это в полях? С семьей живет на полигоне? — не
понял Эдуард, ведь обычно под нахождением офицера в полях подразумевалась служба на стрельбище или на танкодроме.
— Ну что ты! Наш бывший замполит отродясь на полигонах не бывал, говорит — ему они противопоказаны, — усмехнулся замкомбата Толстобрюхов. — Иванов на плантации, ведь у немцев полевой сезон начался! Они всей семьей
клубничку сейчас собирают, денежки зарабатывают.
Громобоев хотел сам отправиться на поиски квартиры
Ивановых, но майор Толстобрюхов вызвался проводить:
— Петрович мне денег изрядно задолжал, третий месяц
никак выцарапать не могу, увиливает гад, а с тобой наконец-то будет повод зайти и вытрясти из него должок. Иванов —
настоящий куркуль. Они с комбатом различные темные
делишки регулярно проворачивали, потому Перепутенко его
всегда покрывал.
Офицеры пересекли плац, вышли через парадное КПП
(через другое, а не через то, которое вело к замку и в город)
и очутились в компактном и уютном военном городке. По
обе стороны дороги стояли ряды аккуратных одинаковых
трехэтажных двухподъездных серого цвета домиков, покрытых темно-коричневой черепицей.
— Дома у нас стандартные, по восемнадцать квартир, —
пояснил Толстобрюхов. — Перестроены и уплотнены при
создании гарнизона сразу после войны, говорят, из одной
немецкой квартирки уплотнили и сделали по две наших.
С другой стороны полкового забора стоят еще две новые
современные пятиэтажки. Их заселили два года назад. Там
более комфортно и живут в основном начальники и блатные. А здесь проживают прочие семьи из нашего полка и
полка летунов. Летчиков по утрам увозит автобус за двадцать километров от города на аэродром, и возвращаются
они после ужина. Бедняги!
— Почему бедняги? — поинтересовался Эдик.
— Потому что там у них одни самолеты и ни одного гаштета!
Под разговор сослуживцы узкой улочкой миновали военный городок и почему-то завернули за угол. От пере-
крестка тянулся еще один ряд таких же, как и их гарнизонные, одинаковых домов, но покрашенных в более светлые
тона.
— А тут проживают под нашей заботой и защитой немецкие товарищи: полиция, пожарные, мелкие партийные
клерки. И здесь же семья нашего замполита. Как Ивановы
тут очутились — никто не ведает. Этот хитрован Леха вообще-то умудрился прослужить в полку семь с половиной лет
вместо положенных пяти…
— Значит, он настоящий пройдоха? Шмекер! — коротко
охарактеризовал его Эдуард.
— Угадал, — усмехнулся Толстобрюхов. — В самую
точку!
Перед подъездом на каменном бордюре, вплотную к аккуратной цветочной клумбе и травяному газону, стояла подержанная «Волга» черного цвета, салон которой был доверху набит вещами.
— Никак уже собрались! Смотри, как плотно упаковал
барахлишко, прямо под завязку, — констатировал Толстобрюхов. — Видимо, завтра-послезавтра Петрович двинет в
путь или переберется на какой-нибудь фольварк, поближе
к земле, поближе к новой работе.
Михаил уверенно постучал в дверь на первом этаже, затем посильнее толкнул ее. Оказалось не заперто.
— Они никогда не закрываются. От кого? Ведь тут воров
нет… — пояснил он капитану. — Да и что у нас немцам воровать? Сапоги и портянки? Или страшную военную тайну?
В захламленную барахлом прихожую навстречу офицерам вышел высокий, худощавый, на вид почти изможденный тяжким трудом и жизнью мужчина в черных трениках
с отвисшими в коленках штанинами и в засаленной футболке непонятного цвета. Бритва лица майора Иванова явно не
касалась примерно неделю, а последняя расческа в его космах, по-видимому, сломалась и того раньше.
— Миша! Ну что такое! Я же сто раз говорил, что завтра
верну тебе твою тысячу! Отчего такое недоверие?
— Да не шуми ты, Петрович! Я к тебе по делу. Вот это
твой сменщик, капитан Громобоев! — пояснил Толстобрюхов. — Желает принять у тебя дела и должность, привел
познакомиться. Поэтому я заодно, дай, думаю, зайду и заберу денежку, чтоб ты не бегал по полку как гончий пес,
высунув язык, меня разыскивая…
Предшественник с унылым видом пожал руку Эдуарду,
почесал заскорузлым пальцем сельского труженика переносицу и жалобно посмотрел на замкомбата:
— Мишаня! Вечером деньги отдавать плохая примета…
— Ничего страшного, я не суеверен. Давай, давай, смелее,
Алексей Петрович…
Иванов тяжело вздохнул, бочком протиснулся мимо тюков в другую комнату, долго шебуршал, и было слышно, как
он там напряженно пыхтел и сопел. Наконец коллега и
предшественник вернулся.
— Тебе старыми или новыми?
— Смеешься, прохиндей? Откуда у тебя новые? Или полиция уже помогла обменять народные бумажки на буржуазные бундесы? — с недоверием переспросил Мишка.
— Шучу я, — ответил предшественник и осклабился в
улыбке. — Думаю, вдруг клюнешь и попросишь…
Михаил неспешно пересчитал свою возвращенную с великим трудом тысячу восточногерманских марок в мелких
купюрах. Заметил оставшуюся пачку денег в руке Иванова
и переспросил:
— Петрович, а зачем тебе марки ГДР? Их ведь скоро не
станет? В России не обменяешь!
— А кто сказал, что я завтра сразу домой уеду? Мы еще
месяц поработаем в госхозе, поживем своим табором за городом. Первого июля через знакомых обменяю марки на
бундесы и тогда уеду. Две машины загрузил, два прицепа,
но кое-что надо еще прикупить домой впрок. Поставим палатку, потрудимся, чуток подкопим на дорожку…
Майор Иванов с тоской посмотрел на Громобоева и с нескрываемой болью и тоской в голосе произнес:
— Эх, как я тебе завидую, Эдуард! Сколько можно дел
было бы провернуть в новых экономических условиях…
— Тебе мало семи лет? — ухмыльнулся Толстобрюхов.
— Да я за полгода бы повторил бездарно прошедшую семилетку! — ответил Иванов и, подхватив под локотки офицеров и не предложив сесть за стол, настойчиво вывел их
на улицу. Тут его словно осенило, Алексей Петрович хлопнул себя по лбу и затараторил: — Слушай, Эдуард, ты ведь
безлошадный! Может быть, мой «трабант» купишь? Давай
покажу и даже прокачу. Он за углом стоит. Машина в очень
хорошем состоянии, за тысячу марок куплена в том году, но
тебе уступлю за восемьсот…
Михаил не выдержал и даже прыснул:
— Побойся Бога, Петрович! Кому сейчас нужен твой
«траби», да еще за восемьсот марок! Тем более у сменщика
получка будет аж в июле. Он сейчас точно не покупатель.
— Не вмешивайся не в свое дело! — Иванов сердито
одернул замкомбата. — А ты не слушай его, Эдуард, все
равно посмотри на аппарат.
Алексей Петрович живо увлек офицеров за собой, они
подошли к забавной горбатой маленькой машинке, размером примерно со старый глазастый «запорожец».
— Эх, было время, когда она считалась неплохим транспортом. Давайте, садитесь, довезу до полка. Сразу оцените
качество! — Петрович распахнул дверцу для пассажиров,
сам сел за руль.
Толстобрюхов уселся на заднем сиденье, заполнив его целиком своим телом, а Громобоев примостился, скрючившись,
возле водителя и почти уперся коленями в подбородок.
— Машина неказистая, но хорошая, — не унимался Петрович и с надеждой предложил: — Подумай, капитан, я еще
уступлю, скину цену…
— Успокойся, Алексей, не наглей! Да ведь он через пару
месяцев себе десятилетний «форд» купит!
— Десятилетний! А этому «траби» всего три года…
— Не слушай его, Эдуард. Это пару лет назад по ГДР
рассекали сплошь «вартбурги», «трабанты», а «Волги» и
«жигули» считались роскошью. Теперь немцы от них как
можно скорее избавляются, а наши простаки скупают.
— Ну, раз так, тогда прощайте, — обиделся Иванов и резко затормозил возле КПП.
— А как же сдать дела? Документацию? — опешил Громобоев.
— Эдуард, какие вам нужны документы и какая передача
дел? В столе у Васьки-писаря все возьмешь и просмотришь,
он этим занимался последние полтора года! — Майор смахнул внезапно набежавшую слезу рукавом и вымолвил: — Ну
что же, прощайте, не поминайте лихом!
— А как же проставиться за отъезд? — вновь не выдержал Толстобрюхов. — Нехорошо, не по-офицерски это!
— Откуда деньги взять? На какие шиши кутить, Миша! —
Иванов умоляюще скрестил на груди сжатые кулачки. —
Ты же у меня последние средства забрал! Можно сказать,
оставил детей без хлеба…
Очень удачно совпало, что Громобоев и Семен Чернов
приехали в полк практически одновременно, с разницей в
два дня, поэтому они проставились сослуживцам в складчину на пару, денег ведь было совсем мало. Капитаны наскребли по двадцать марок, набрали вина, водки и пива, а закуску
добыл из полковой столовой знающий «все ходы и выходы»
Толстобрюхов. Много ли служивому народу надо, поди, не
жрать ведь пришли: бочковые соленые огурцы и помидоры,
жареная картошечка с тушенкой да рыбные консервы.
После первых трех тостов Эдик и Семен рассказывали о
себе, старожилы в ответ делились информацией о подразделении. Гульнули на славу, почти до утра. Сема похвалялся, что ему посчастливилось во второй раз попасть служить
в Германию с небольшим перерывом на посещение Родины.
— Обожаю эту страну! Я здесь лейтенантом начинал, в
мотострелковом полку под Дрезденом. Ох и покуролесили
мы в свое время на славу… Хотите, расскажу вам одну занятную байку?
— Конечно хотим! — ответил за всех сильно подвыпивший Толстобрюхов.
— Давай, Семен, не томи, рассказывай, — поторопил нового приятеля Громобоев.
— Тогда слушайте, а ты, Эдик, мотай на ус, да сам впросак не попадай. Жили мы в общаге, в каждой комнате по
три человека, в тесноте, да, как говорится, не в обиде. Провожали как-то в отпуск одного лейтенанта, не помню уже
имя, пусть будет Петя. Жадный был до жути, но выпить на
дармовщинку не дурак! Набилась полная комната народу,
пьем свое пиво, а он, герой дня, проставляться не желает.
Мы за столом сидим, смотрим на него, а Петя неторопливо
ходит по комнате от кровати к шкафу, вещи в чемодан пакует и бутылки со шнапсом и ликерами разными для подар-
ков многочисленной родне укладывает. Скучно нам стало,
решили сами ему отвальную устроить, заодно и пошутить.
От угощения Петя не отказывается, на ходу выпивает, почти не закусывает, и все складывает, складывает свои нескончаемые шмотки. Ну а мы Пете все подливаем и подливаем
водки да пивом запить предлагаем. Вскоре уезжающий
окончательно окосел и пораньше рухнул спать, ведь рано
утром поезд. Отпускник наш быстро уснул и захрапел, как
паровозная труба. Тогда мы открыли его чемодан, вынули
все вещи и бутылки, а вместо них наложили полный чемодан брикета. Поясняю тому, кто не в курсе, — у немцев это
что-то типа прессованной угольной пыли.
Эдик кивнул, мол, понял.
— Утром дружно идем его провожать на вокзал, по дороге снова поим пивом, вроде как опохмеляем, и в результате опять накачиваем его хорошенько, а сами по очереди
чемодан за него несем, якобы товарищу помогаем по-дружески. Шутим, подбадриваем, желаем Пете скорейшего возвращения, заносим поклажу в купе, загружаем, поднатужившись, вдвоем чемодан на верхнюю багажную полку (одному
не поднять), прощаемся, обнимаемся, уходим.
Поезд тронулся, захмелевший Петя завалился сразу
спать и продрых до нашей границы, полякам ведь досмотр
наших поездов пофиг. В Бресте лейтенанту надо делать
пересадку, он с трудом вытаскивает на вокзал чемодан (как
только ручка не оторвалась?!) и начинает проходить таможенный контроль.
Инспектора спрашивают, что везете в чемодане? Отвечает: вещи и подарки. Ему говорят: откройте. Открывает и
впадает в ступор: вместо импортных вещей и бутылок его
чемодан наполнен доверху брикетом! Таможня тоже в недоумении, интересуется, что это за груз, мол, какие-то странные у вас, товарищ офицер, подарки. Лейтенант трясется с
похмелья, да и не на шутку перепуган (а вдруг в вагоне подкинули наркотики?). Пытается оправдаться: возможно, он
в купе попутал багаж? Отказаться не удается — других похожих и забытых чемоданов нет.
Собралась вся таможня, пытаются понять, что это за провокация? Или таким образом производится проверка бдительного несения ими службы? Уточняют: что спрятано в
одном из брикетов? Наконец Петя догадывается — объясняет, что был нетрезв, провожали друзья, наверняка глупо
пошутили. Сперли ликеры и подсунули для веса уголь.
Таможенники, естественно, сначала не верят, приносят
молоток и заставляют лейтенанта разбить первый брикет.
Всем любопытно, какая же в брикетах спрятана контрабанда. Петя колотит и от усердия первый кусок разбивает едва
не в пыль. Проверяют на вкус и запах — никаких наркотиков, золота, самиздата либо чего другого запрещенного. Ладно, говорят, дроби следующий брикет. Дробит — и в этом
тоже лишь угольная пыль. Следующий, но снова все тот же
результат. Поглазеть на этот цирк собралась не только таможня, но и пограничники, и милиция, и даже местное железнодорожное начальство. Толпятся вокруг, смотрят, хихикают, дают ценные советы. А перепачканный в угольной
пыли Петя сидит на табурете, потеет и обреченно продолжает колоть кусок за куском. Говорят, что служивый народ
долго со смеху покатывался и несколько месяцев пересказывал всем знакомым эту забавную историю. Конечно, все
быстро поняли, что это действительно дружеский недобрый
розыгрыш, но порядок есть порядок: заставили разбить каждый брикет.
Воротился из отпуска наш Петя злобный как черт, хотел
даже подраться или отомстить. А с кем именно драться? Со
всеми? Кому мстить? Можно нарваться на новые неприятности. Так ему и сказали: не будь жадным. А водку и ликеры, пока он был в отпуске, мы, естественно, оприходовали.
Не пропадать же добру!
— И к чему ты мне эту байку рассказал? — с недоумением поинтересовался Эдик. — Я вроде бы ничего не зажал
для сослуживцев. Сейчас как раз проставляюсь…
— На будущее, чтобы не был скопидоном, не жлобился, — пояснил нравоучительно рассказчик.
Наутро голова у Громобоева трещала и раскалывалась,
ему казалось, что ночью ее подменили раскаленным чугунком. И ведь сколько раз давал себе зарок — не смешивать
напитки! Но нет, не удержался! Захотелось дегустировать
невиданные и не питые прежде «Мозельское» и «Рейнское»
вина (испытал восторг!), отведать противную немецкую
водку «Корн» (бр-р-р) и запить этот мерзкий шнапс прекрасным баварским пивом.
Нашел в себе силы: побрился, умылся, чертыхаясь, побрел в батальон. В дверях казармы столкнулся нос к носу с
Толстобрюховым. Михаил на службу тоже чуть припозднился, и вид у него был тоже неважный, даже хуже, чем у
Эдика, потому что майор накануне не пропустил ни одной
рюмки и каждую «шлифовал» банкой пива.
— Замполит! Ты жив? — прохрипел Михаил. — А я, кажется, скоро умру… Наверное, прямо сейчас…
— С трудом, но пока жив, однако состояние премерзкое.
И кто только придумал эту водку? Убил бы гада! — тихо
пролепетал Эдик, но и без ответа было ясно, каково его самочувствие.
Офицеры, тихо переругиваясь, медленно поднялись по
лестнице, зашли в канцелярию.
— Эх, Эдик! Не водку надо ругать, а коктейли! — пробурчал Толстобрюхов. — А еще лучше пить домашний самогон. Натурпродукт!
— А почему моим состоянием никто не интересуется? —
обиделся Чернов, низко склонившийся над столом, заваленным бумажками, и крепко прижимающий холодный граненый стакан ко лбу.
— Сема, по твоему лицу и так все ясно, — ответил замкомбата, скрипя зубами. — Ладно, молодежь, буду вас лечить! Пойдем-ка заниматься спортом!
— Какой на хрен спорт, — простонал Чернов. — Голову бы поправить… Еле-еле на стуле сижу…
— Ах да, вы же не в курсе! Поясняю: позаниматься спортом в лексиконе нашего полка означает сходить в пивной
кабачок, который находится на территории немецкого спортивного клуба, а клуб этот вплотную примыкает к нашему
стадиону. Там есть узкий проход — прямо в немецкий кабак.
Наш полк в этом отношении уникален! Я думаю, другого
такого не найти во всей Западной группе войск. Мало того,
что стоим практически в самом центре города, так его еще
и окружили питейными заведениями. Сволочи и мерзавцы
эти фрицы! Мы их покорили, а они нас споили! И продолжают спаивать, гады!
Старожилы говорят, что казармы нашего полка — это
старые казармы немецкого учебного полка из состава дивизии СС «Мертвая голова». И нам все эти злачные места от
них по наследству достались. Запоминайте: поработать на
технике — в лексиконе технарей — означает посидеть в гаштете немецкого садоводства напротив парка боевых машин.
Сходить в санчасть — вовсе не обязательно идти за таблетками, скорее всего, офицер хочет заглянуть в бар, который
примостился снаружи, с улицы, как раз напротив медпункта. Помимо немецких питейных заведений у нас есть еще
и свое офицерское кафе, оно расположено в помещении магазина, возле главного КПП, только вход с другой стороны,
и открыта кафешка после двадцати часов, но этот вариант
на крайний случай. Выбор там невелик, да и пиво дороже,
чем у немцев. Ну что, хлопцы, идем, займемся спортом?..
Под разговор о «культурных достопримечательностях»
мучающийся Толстобрюхов повел таких же, как и сам, несчастных страдальцев в спортивную пивную. Денег у капитанов после «проставы» уже не было ни пфеннига, но майор
щедро угощал, тем более что цены смешные, почти даром, да
и восточные марки в настоящее время никто из офицеров не
жалел. Через месяц обе Германии объединяли валюты, о количестве обмениваемых денег и о курсе обмена для советских
военнослужащих никто пока не объявлял, а немецкие власти
затянули эти переговоры. Явно вели политический торг.
Офицеры прошли через вытоптанное солдатскими сапогами футбольное поле, прошмыгнули в узкий проход между
заборами, чуть спустились по лесенке из серого камня, вытертого многими тысячами офицерских пар сапог, и оказались перед одноэтажным приземистым строением лимонного цвета.
Бар был светлым, чистым и красивым, отделан в современном стиле. Вдоль стен клубного гаштета были развешаны десятки спортивных грамот, на полках стояли кубки, а
под стеклом — многочисленные медали. Пиво лилось рекой,
здоровый образ жизни у этих «спортсменов» явно был не в
почете. Зал был примерно на десяток столиков, Толстобрюхов выбрал тот, что поближе к массивной дубовой стойке.
— Курт! Гутен морген! Неси по две кружки пива и по два
дупелечка корна. Шнеллер!
— Карашо, мой друг! — ответил мордатый кельнер, кивнул седой взъерошенной головой своей помощнице, и та
быстро принесла на подносе заказ.
Несмотря на утро, посетителей было довольно много, но
в основном за столиками сидели пенсионеры.
Офицеры залпом проглотили шнапс, запили пивом, и
Толстобрюхов велел кельнеру повторить по две порции
пива и добавить закуски.
— Эдик, сейчас я вас угощу замечательным местным кушаньем — айсбаном!
— Что это такое? — живо поинтересовался Эдуард. Название закуски прозвучало не слишком аппетитно.
— Ножки молочного поросенка с тушеной капустой. Уверяю, пальчики оближешь и язык от восхищения проглотишь!
Закуска действительно была превосходной: сочное мясо
таяло во рту, и душистая капуста умялась, как настоящий
деликатес. Айсбан очень понравился капитанам, как, впрочем, и пиво. Эдуард прежде никогда в жизни не пил столь
вкусного и душистого пива, а баночное оказалось гораздо
хуже разливного!
Эдуард с интересом изучал пивную карту бара, чтение
было занятным — потрясающее изобилие: более трех десятков наименований хмельного напитка! Попробовал освежить в памяти названия отечественного продукта — за всю
свою сознательную жизнь помимо «Жигулевского» он пивал лишь «Мартовское», «Адмиралтейское», «Ячменный
колос», «Рижское», пробовал пару раз «Невское» и «Московское» и…. И конечно же капитан знал о существовании
знаменитого чешского пива (видел как-то раз у приятеля в
баре пустые бутылки с заманчивыми экзотическими этикетками), но прежде отведать не доводилось.
— Живут же люди! — крякнул Эдик, выцеживая содержимое третьей кружки, и продолжил с завистью: — Когда же мы по-человечески заживем?
К сожалению для собутыльников, бокалы быстро опустели, но раскрасневшийся Толстобрюхов не зевал и велел
Курту повторить, а кроме того, принести сочные жареные
колбаски и соленые орешки.
— Сколько я тебе должен? — спросил Эдуард, внезапно
погрустнев и пытаясь подсчитать расходы. — Мы, наверное,
получку пропили!
— С ума сошел? Успокойся, какие счеты! Тем более весь
заказ стоит не более двадцати марок.
Громобоев даже опешил, он никак не ожидал, что роскошная закуска и выпивка могут быть столь дешевы. А с
другой стороны, если это перевести на советские деньги…
— Да, брат, жить тут можно, питье недорогое. Но есть и минусы в дешевизне. Растолстеешь и от обильного возлияния потеряешь потенцию. Фрицы-то через одного импотенты! Хорошо бы тебе изучить обычаи, старайся особо не кутить. Запомни
одно важное правило поведения в питейных заведениях — никогда не стучи молоточком по тарелочке! — И Толстобрюхов
многозначительно показал пальцем в сторону странного прибора на столе: металлический бубен и молоточек, прикрепленные тонкими цепочками к Г-образной подставке. — У них каждый удар молоточком — угощение всего заведения!
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Продолжение следует.
====================================================== Желающие приобрести дилогию в одной книге "Одиссея капитан-лейтенанта Трёшникова" и её продолжение "Судьба нелегала Т." обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Желающие приобрести роман "Морская стража" обращаться n-s.prokudin@yandex.ru ======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================